Серафим Чичагов: Медицинская беседа VI (15.08.2018)

Главные системы в медицине.

В первой моей беседе я объяснил заслуги медицины и перечислил её науки, подразделенные на несколько групп, но позвольте мне еще раз напомнить весьма легко забываемое, что та группа медицинских наук, которая называется подготовительною, в строгом смысле не есть принадлежность медицинских наук, а отрасль наук естественноисторических и создана далеко не аллопатическими медицинскими факультетами и академиями. Следовательно, анатомия, гистология, физиология, физика и химия, патологическая анатомия и общая патология — это науки, принадлежащие всем медицинским системам. Другая группа наук, называемая прикладными, есть принадлежность известной системы лечения: так аллопатия имеет свою фармакологию, диагностику и терапию, гомеопатия — свои науки о свойствах и действии лекарств и о лечении болезней.
Все, что мы говорили до сих пор и будем еще изъяснять о системах лечений — касалось прикладных наук, но никак не подготовительных. Затем наша критика была и будет основана только на тесном смысле медицины, которая есть искусство излечения болезней, но не искусство облегчения страданий, причиняемых болезнями.

До какой степени эта истина забыта, можно судить по тому, что профессор Вирхов считает нужным еще теперь проповедовать это, говоря, что «под словом медицина подразумевается понятие лечения».

Не менее прав и доктор Martius, говоря: «врач требует и должен всегда требовать от научной медицины, чтобы из неё выросло прикладное искусство лечения» (Die Prinzipen der Wissenschaftl. Forschung in der Therapie, S. 5).

Предметом нашей шестой беседы будет разбор двух главных систем лечения - аллопатии и гомеопатии.

Аллопатия, как известно, лечит по принципу: contraria contrariis, т. е. что следует побеждать болезненное состояние искусственно вызванным другим ему противоположным состоянием, ибо медицина состоит в прибавлении и уменьшении: в прибавлении недостающего и уменьшении избытка. Гомеопатия лечит по закону — similia similibus, т. е. что подобное вызывает болезнь и                    подобное же излечивает ее.

Таким образом, в медицине теперь две главенствующие системы, руководствующиеся двумя противоположными принципами или, лучше сказать, законами. Разве это не удивительно?! Как это случилось или может ли быть в действительности, чтобы, например, одно и то же явление в природе, совершалось по двум противоположным законам? Хотя трудно подобрать призеры, для сравнения, но скажем так: поверил ли бы кто-либо пекарям, которые бы стали уверять, что можно одинаково хорошо запечь хлеба в печи, пылающей огнем, или же в нагретой до известной степени. Все знают, что в огне тесто сгорит, а не испечется. Возможно ли допустить, чтобы одна и та же истина была основана на двух противоположных положениях? Следовательно, или один из медицинских законов не есть истина, его нельзя признать за закон, или же не все болезни можно лечить по одному закону, так как одна форма требует противодействия по принципу contraria contrariis, другая же — содействия по закону similia similibus. Словом, бросающаяся в глаза несообразность эта должна быть основана на каком-либо недоразумении, и нельзя признать существования в медицине двух противоположных законов. Или закона вовсе не существует, ибо его еще не нашли, или же существует только один, обязательный для каждой системы лечения. Того требует здравый человеческий смысл и наблюдения над всеми явлениями в природе.

Однако, несмотря на современные успехи наук, недоразумение это существует и ведет к полнейшему разладу и даже к вражде между людьми, изучающими медицину. Сторонники аллопатии с одной стороны не признают закона подобия, не считают гомеопатию за науку, действия её лекарств называют воображением, последователей Ганемана именуют шарлатанами, и, с другой стороны, обвиняют гомеопатов в том, что они не лечат болезнь, а только одни симптомы, запускают опасные болезни, дают иногда все-таки яды в таких дозах, которые отравляют, и т. д. Противники аллопатии возводят на нее совершенно те же обвинения, т.-е. что она не руководствуется никаким законом, а лишь авторитетом своих профессоров, и потому в ней нет ничего научного, что она потрясает организм больных своими сильными дозами лекарств, создает лекарственные болезни, лечит не самую болезнь, а лишь форму её, и т. д.

Следовательно, чтобы разобраться в столь тяжких и неутешительных обвинениях, расточаемых совершенно взаимно, нам остается одновременно говорить об этих двух системах лечения и делать справедливые выводы.

Старшинство систем не может иметь значения в данном случае. Если самая древняя система, аллопатия, считающая за собою тысячелетия, пользуется благодаря этому известными правами и произвольно именует себя «рациональной медициной», в отличие от всех других систем, признанных ею «нерациональными», то это вовсе не доказывает, что молодая гомеопатия не может быть научной и основанной на истинном законе. Только при подробном сравнении их методов можно составить себе ясное понятие о том, за кем должна быть признана рациональность.

Начнем конечно с фармакологических методов. Профессора Нотнагель и Россбах пишут в своем руководстве к фармакологии (Издание Главн. Военно-Медиц. Управления 1885 г., стр. 2):

«Простейший, кратчайший и вернейший путь для определения физиологического действия какого-либо лекарственного вещества — это экспериментальный, который изучает действия прежде всего на организме и отдельных органах здорового, затем больного и сделанного больным животного, и лишь после того, как этим способом в достаточной степени уже выяснены качество и интенсивность действия, применяет данное средство на здоровых и больных людях. В настоящее время вполне доказано, что мы вправе переносить полученные результаты с животных на людей и что, в особенности относительно качества действия, мясо- и всеядные животные реагируют сходно с человеком. Дело только в том, что человек по отношению к большинству лекарственных веществ оказывается гораздо чувствительнее животного и для того, чтобы по возможности испытать их влияние, требует обыкновенно гораздо меньших доз. Поэтому величина приемов, потребная для человека, конечно, должна быть установлена лишь путем опыта над человеком и у постели больного. Опыт над животными доставляет неимоверное облегчение в области фармакологических знаний и оказывает незаменимую пользу больному человеку, и, конечно, также и больному животному. Одно из двух: приходится или отказаться от стремления порвать бесконечную цепь страданий и невыносимых болей, сковывающую все живые существа в продолжение их жизни, или производить опыты над самим человеком, или же человека заменять животным. Ход самого исследования заключается в том, чтобы прежде всего на различных видах животных установить общие действия и необходимые для различных действий размеры приемов, а затем в физиологическом отношении точно изучить влияние на каждый отдельный орган тела. Как указывает опыт, лучше всего начинать экспериментировать на холоднокровных животных, потому что они построены схематичнее и понятнее и оказываются гораздо более доступными точному наблюдению и исследованию; наконец, потому, что у них можно удалить даже такие важные органы, как головной, спинной мозг, сердце, не убивая тотчас же весь организм. Дальнейшие опыты, затем, производятся на кроликах, или еще лучше на собаках и кошках. Так как мы никогда не в состоянии человека поставить в более простые, требующиеся для опыта условия, чем животное, то при опыте на человеке мы можем встретиться с бесчисленным множеством источников ошибок, если предварительно не выяснено действие средства на животном».

Так говорят и учат профессоры-аллопаты, в противоположность гомеопатам, не видящим ни смысла, ни пользы в испытании лекарства на животных. Мнение самого Ганемана нам известно из прошлой беседы.

Доктор гомеопат Дерикер говорит, что для лекарствоведения результаты аллопатических исследований — «не вполне чисты».

«Не все явления, — говорит он, — сопровождающие данный эксперимент, могут быть отнесены к действию употребленная лекарства или яда. Это зависит от способа произведения эксперимента. Когда, как обыкновенно делается, более или менее ядовитое вещество прикладывается к пораженному месту, впрыскивается в проколотую вену или насильственно вводится в желудок и т. д., то, конечно, не все полученные таким образом симптомы могут быть отнесены к свойствам введенного вещества: добрая часть их всегда должна принадлежать или операции, или физическому действию постороннего тела в кровеносных сосудах. Кроме того, действия при подобном эксперименте всегда бывают так круты и сильны, что получаются симптомы только самые резкие, общие для очень многих вредно-действующих веществ или ядов. Все оттенки различий исчезают».

Этот вопрос может быть недостаточно знаком моим собеседникам, но решить его не трудно, если обратиться за разъяснением не только к профессорам, но и к молодым врачам. Мне, по крайней мере, никогда еще не приходилось слышать, чтобы доктора вспоминали об их возне с лягушками как о занятии, приносящем пользу. Совершенно обратно — они возмущались глупостью подобных занятий. Физиологическая школа уже давно пришла к твердому убеждению, что надо производить опыты на людях и потому можно лишь выразить удивление при чтении тех новейших руководств, которые учат обратному. Аллопаты также производят опыты на здоровых людях, но конечно не столь обстоятельно, как гомеопаты, которые руководятся требованиями их закона подобия.

Так фармаколог Шроф (Schroff: Lehrbuch der Pharmacologie mit besonderer Berucksichtigшung, der Oester reichischen Pharmacologie, vom Jahre 1855. Wien) еще в 1856 году писал:

«После исследования на животных, еще важнее испытание лекарственных веществ на здоровых людях, хотя и это недостаточно для доставления нам удовлетворительного знания отношения их к болезни. Посредством таких испытаний познаются отношения лекарств к известным органам и системам и их отправлениям, в некоторых случаях может быть и отношения к известным тканям. Особенно касательно сильно действующих средств, об этом почерпаются сведения из случайных или умышленных отравлений. Чтобы испытание лекарств на здоровых людях принесло пользу, нужно производить его без предубеждения, с принятием в соображение индивидуальности и целыми рядами, чтобы дознать, что принадлежит лекарству и что испытующей особе. Опыты следует изменять сколь возможно разнообразно. Поэтому хорошо производить их над многими особами различного возраста, пола, темперамента и различной восприимчивости. Одному и тому же лицу одно и то же вещество и особенно наиболее действительные составные их части, если таковые отдельно имеются, нужно вводить в постепенно увеличиваемых дозах, насколько то возможно без опасности для здоровья, в различных формах и через различные органы воспринятия и т. д.»

«Но как бы высоко ни следовало ценить опыты над животными и здоровыми людьми для дознания физиологического действия лекарственных веществ, они все-таки неудовлетворительны, а должны почитаться лишь подготовкою. То, что делает лекарство лекарством, состоит в его отношении к больному организму и к исцелению его. Из верного познания физиологического действия во многих случаях, конечно, можно вывести заключение о вероятном целительном действии в известных болезнях, но полную достоверность доставляет только опыт на больном. К тому же, больной организм на вещества внешнего мира и в особенности на лекарства реагирует часто совершенно иначе нежели здоровый, и лекарственное вещество на здоровых людей и животных вовсе не действующее или действующее весьма ничтожно, в известных болезнях производит значительные изменения. Отношения восприимчивости к впечатлениям в болезнях нередко значительно изменяются и, таким образом, может случиться наоборот, что больной организм остается нечувствительным или в качественном отношении противодействует лекарствам совершенно иначе, нежели здоровый. Поэтому необходимо будет наблюдать действия лекарства на больных животных и людях. Нельзя отрицать, что открытием важнейших лекарств мы обязаны случаю или наблюдению над животными, которые, будучи побуждаемы инстинктом, отыскивают то, что можете их исцелить, как это достаточно доказывает история лекарствоведения. Но так как случаем нельзя владеть, именно потому, что он — случай, то ничего больше не остается как делать опыты над больными».

Вот слова профессора Шрофа. Но мне скажут: он писал в 1856 году, а теперь наука пошла вперед... и т. д. (как это всегда водится)!

В этом отношении научные исследования могли лишь с большею силою подтвердить мнения Шрофа, но никак не отвергнуть их. Например, профессор Шёман (в своей Arzneimittellehre) говорит:

«Самый верный и правильный путь изучения физиологического действия лекарственного вещества есть исследование его на здоровом человеческом организме. Испытания лекарств на здоровом человеческом организме должны обнаружить, без сомнения, в самом чистом виде, как общее и специфическое, так и физиологическое действие лекарственного вещества; они составляюсь единственное основание для правильного суждения об отдельных лекарственных веществах и их терапевтическом употреблении».

Доктор Якоб (Jacob) высказал о том же в Берлинском Бальнеологическим Обществе 16-го марта 1884 г. (№ 53 der Deutsch. Med. Ztg.):

«Испытание действий, проявляемых лекарственными веществами на здоровых людей, имеет самое важное значение; отсюда мы лучше всего узнаем о сущности их действия и приобретаем возможность самого полного предсказания влияния их на разнообразные болезни. Правда, эти испытания менее отчетливы и не бросаются в глаза резкостью результатов, но их всегда можно повторить и устранить влияния случая и его обманов, вследствие чего они поучительнее и надежнее, чем терапевтические наблюдения; допускают предсказание и понимание последних, а поэтому важнее их и должны иметь преимущество в научном исследовании».

Но, к удивлению всех изучающих медицину, есть и такие профессора, которые говорят и пишут диаметрально противоположное. Спрашивается, кому же верить и кого считать авторитетом?! Например, наш русский известный профессор Тарханов, возражая доктору Бразолю на лекции последнего о гомеопатии (в Петербурге два года тому назад), между прочим сказал:

«Для установки закона подобия гомеопаты пользуются, в качестве объекта исследования, человеческим организмом в его больном и здоровом состоянии. Но я полагаю, что прием этот негуманен, невозможен, непозволителен, и допустимо ли в самом деле экспериментирование над здоровым человеком, после того, как еще в прошлом году мне были воспрещены обществом покровительства животных на моих публичных лекциях опыты над лягушкой? Все мы в сущности члены общества покровительства своих ближних и я первый бы отказался наотрез служить объектом для изучения влияния на мой организм разнообразных, неизвестных мне еще лекарственных веществ и притом в различной дозировке. Я полагаю поэтому, что объектами для научного экспериментального обоснования закона подобия должны служить не люди, а животные, наиближе стоящие к ним по своей организации, т. е. обезьяны, собаки и т. д.».

Эти слова почитаемого профессора не могли не произвести эффекта в аудитории, каждому, естественно, своя рубашка ближе к телу! Но, разумеется, гомеопаты сочли эту речь за игру слов и за полнейшее непонимание той науки, о которой он беседовал. Впрочем, профессор Тарханов начал свою речь объявлением, что он сознается в своем невежестве по части гомеопатии, ибо не читал ни одного сочинения, относящаяся к ней. Он имел гражданское мужество признаться, что, несмотря на свое звание, свою научность и на важность такого открытия, как закон подобия, который если бы был в действительности, то он бы поклонился такому изобретателю — несмотря на то, что его считают за авторитет и им гордятся академии — он даже не поинтересовался наукой, существующей 100 лет и которой увлечены в Европе много тысяч образованных людей. Но, повторяем, эффектные его слова произвели впечатление в аудитории. Для многих вероятно и этого было достаточно.

Некоторые же слушатели сочли эту речь лишь за неуместную проповедь аллопатов о гуманности своей системы, в сравнении с непозволительностью и негуманностью гомеопатии. Действительность дает гомеопатам слишком веские и явные доказательства негуманности её противников аллопатов. Как всем известно, отравление животного, как лягушка, собака, обезьяна, представляет всегда и неизменно одну картину — паралич мозга или сердца. Действие яда на отдельные органы организма не дает никакого руководящего соображения для лечения тем же ядом людей, что вполне подтверждают все приведенные выше фармакологи. Нотнагель и Россбах пишут, что нельзя обойтись без опыта над человеком и у постели больного. Тут-то аллопаты и производят самые негуманные эксперименты, кончающиеся часто отравлением. Пересматривая сообщения самих врачей-аллопатов об отравлениях, при экспериментах, с модными ядами, которые они вначале всегда дают всем больным и от всех болезней, доктора-гомеопаты получают ясное представление о негуманности своих противников. Выслушивая себе обвинения в отравлениях, гомеопаты понимают это лишь в том смысле, что враги их любят валить все с больной головой на здоровую, и если господа профессоры делают это публично, то только потому, что решительно не знакомы с гомеопатией и не читали ни одной книги, касающейся её. Гомеопаты при своих опытах интересуются симптомами отравления и потому дают людям такие дозы, которые возбуждают только симптомы. Гомеопатия для своих опытов, большей часть, дает людям именно те дозы, которыми аллопатия их лечит, но с тою разницею, что первая ограничивается несколькими приемами, а вторая продолжительно кормит людей и постепенно их отравляет. Гомеопатия имеет в своем распоряжении несколько сот лекарств, испытанных и проверенных много десятков лет тому назад, и, окончив с ними работу, более не испытывает их на больных, а только ими лечит; аллопатия, отказавшись ныне от большинства растительных средств, в природном их виде, все испытывает действие своих модных, химически-чистых и сильно ядовитых лекарств на больных, хотя существует несколько тысячелетий.

Которая же из медицинских систем отравляет? Кто кого имеет право обвинять в негуманности?

Аллопатия даже, как видно, не знает на каких животных лучше экспериментировать. Так, профессора Россбах и Нотнагель пишут (стр. 3): «как указывает опыт, всего лучше начинать экспериментировать на холоднокровных животных, потому что они построены схематичнее и понятнее и оказываются гораздо более доступными точному наблюдению и исследованию, наконец, потому, что у них можно удалить даже такие важные органы, как головной, спинной мозг, сердце, не убивая тотчас же весь организм». А профессор Тарханов говорит: «я полагаю, что объектами для научного экспериментального обоснования закона подобия должны служить не люди, а животные, наиближе стоящие к ним по своей организации, т.-е. обезьяны, собаки» и т. д.

Гомеопаты доказываюсь, что только благодаря всей аллопатической возне с лягушками, представители старой медицины недостаточно знают свойства и точные действия своих лекарств. При существующем до сих пор многосмешении, свойства и действия лекарства не могут быть ни точно распознаны, ни изучены. Что же отвечают аллопаты? В большинстве случаев они сознательно молчат. Но есть же правдивые люди?! Профессор Иёрг (Materialen einer kunftigen Arzneimittellehre) пишет: «к сожалению, мы знаем еще очень мало положительная об истинных силах лекарств и об изменениях, какие они могут произвести в человеческом теле».

Знаменитый доктор Гарлей (Harley) в своей вступительной речи за сессию 1873—74 г. заявил: «во всей нашей фармакологии не отыщется и полдюжины средств, о которых мы могли бы сказать, что знаем в точности их действия».

Профессор Россбах (Das arztliche Vereinsblatt 1884 г.) описывает кругооборот, совершаемый каждым лекарством через все больницы и клиники, где её пробуют в обширных размерах, и как потом, «несчастная душа этого лекарства», по обнаружению его неблагоприятного действия, в особенности после внезапного случая смерти от неё, снова обретает свой покой. Это описание не шутка, говорить он далее, но в точности соответствует действительности. Тот же самый путь совершается каждым средством и против такого хода развития нельзя было бы ничего сказать, если бы каждое новое средство означало действительный успех; но этого, к сожалению нет. Будет ли эта бесчеловечная игра постоянно повторяться? — спрашивает профессор Россбах.

Кто же гуманнее: профессор Тарханов или профессор Россбах? Противники аллопатии полагают, что большинство людей скорее согласны служить объектом гомеопатическим для изучения влияния на организм разнообразных, неизвестных лекарственных веществ, в различной дозировке, чем объектом аллопатическим. Опыты над людьми всегда производились, есть и будут, потому что они безусловно необходимы для самих же людей, но человечество доверчивее может отнестись к тем, кто желает испытать, заболит ли у испытуемого голова или под ложечкой от лекарства, предлагаемого в малой дозе, чем к тем, которые желают испытать, не пострадает ли мозг или не сделаются ли колики и рвота — признаки отравления — от даваемых больших доз лекарства. Есть такие охотники жертвовать собою для мнимой пользы науки, что позволяют себя резать по всем направлениям.

Фармакология есть только часть терапевтики. Задачею последней служат как исследование сущности и причин болезней, так и открытие средств против них. Фармакология предлагает ей на выбор несколько таких средств, изучив их химические и физиологические действия. Фармакология может очень хорошо знать эти действия и все-таки не быть в состоянии указать или даже не подозревать, против каких болезней они могут оказаться полезными. «Кто бы мог, пишут проф. Нотнагель и Россбах (стр. 4), — по известным нам физиологическим действиям ртути или йода угадать их целебную силу при сифилисе? Для того, чтобы против болезней найти целебные средства, терапевтика частью инстинктивно, частью вполне сознательно применяла целый ряд способов и, благодаря каждому из последних, обогащалась новыми сведениями и целебными силами; фармакология составляет лишь один из этих многочисленных способов. Древнейший терапевтический метод был грубо-опытный, эмпирический, который, не зная ни сущности болезни, ни действия средств, благодаря лишь бессознательному стремлению помогать страждущему человеку, испытывал то одно, то другое средство, и таким образом в течение тысячелетий собрал громадное количество наблюдений. Хотя большинство этих материалов, добытых в древнейшие времена, при ближайшем рассмотрении и оказываются не имеющими никакой цены, тем не менее однако же среди мякины попадаются и несколько драгоценных золотых зерен, обязывающих нас быть, благодарными также и этому методу. В виду полного не знакомства с сущностью болезни, оставался один лишь этот путь. Безумие и отчаянная смелость были тут совершенно равноправны. Как ни странны были воззрения древних эмпириков касательно достоинства какого-либо средства, все же каждое такое средство вносило в терапевтику новую естественную силу. Да и в настоящее время еще нельзя вполне отвергать эмпиризм или обходиться без него. Только к каждому из его открытий необходимо тотчас же применять пробный камень научной критики, потому что, в особенности при оценке терапевтических результатов, известное post hoc, ergo propter hoc и поныне еще продолжает играть свою роковую для выяснения истины роль. Необходимо принять за правило, что результат, добытый в единичном или немногих случаях болезни, не допускает правильного заключения и только путем испытания в сотнях и тысячах случаев одной и той же болезни может быть выведено вероятное заключение о связи между средством и результатом. В этом отношении статистический метод непосредственно примыкает к эмпирическому, с которым он разделяет все недостатки, но оптимизм которого он совершенно устраняет, делаясь, благодаря большим рядам наблюдений, с грубыми цифрами в руках, строгим судьей результатов эмпирического метода».

Профессор Флоринский пишет в своей «Домашней медицине» (изд. 3 стр. 3): «Вопросы фармакологические оказываются наиболее трудными потому, что научный контроль над действием лекарств на живой человеческий организм часто не поддается самому тонкому анализу. Поэтому при назначении и оценке внутренних лекарств врачи до сих пор нередко принуждены пользоваться указаниями не научного, а одного лишь практического (эмпирического) опыта. Такие приемы в деле врачевания не могут считаться научными, ибо они свойственны всякому непросвещенному человеку, даже дикарю; но медицина иногда не может отвергать их, за неимением других научно выработанных методов лечения. Благодаря тому, что врачи не пренебрегали эмпирическим методом, они имеют в своем распоряжении много весьма действительных средств, заимствованных от простонародия, без которых лечение многих болезней оказалось бы весьма трудным».

Вдумавшись в только что прочитанное, нельзя не заметить, что сторонники аллопатии, выходя из сознания своей современной научности и строго-научной точки зрения, силятся убедить каждого, что они ныне более не эмпирики. У эмпириков безумие и отчаянная смелость были совершенно равноправны! Эмпиризм свойствен непросвещенному человеку и дикарю. Эмпиризм существовал в виду полного незнания древними сущности болезней. Следовательно, каждый читатель вышеприведенных книг поймет, что в современной медицине эмпиризма более не существует, медицина вполне знакома с сущностью болезней, а научная медицина руководствуется осторожностью и благоразумием и лекарства её, вполне научные, имеют большую цену.

Но... это предательское но... конечно и в данном случае в большой силе. Рядом мы читаем... посреди древних лекарственных средств, не имеющих никакой цены, среди этой мякины — попадаются драгоценные, золотые зерна, обязывающие нас быть благодарными эмпирикам; каждое их средство внесло в терапевтику новую естественную силу. Мы в настоящее время не можем вполне отвергать эмпиризм или обходиться без него; но к каждому открытию необходимо тотчас применять пробный камень нашей научной критики; мы до сих пор нередко принуждены пользоваться указаниями не научного, но практическая опыта; медицина не может отвергать не научность, за неимением научно-выработанных методов лечения; благодаря нашей решимости заимствовать сведения у эмпириков, мы обладаем многими действительными средствами, без которых лечение болезней было бы весьма трудным!!!

Сколько у современных ученых сознания собственного достоинства и снисхождения к ниже стоящим! Но, к несчастью, шила в мешке не утаишь. Подобная смешанная речь, имеющая лишь желаемый для них оттенок, слишком выдает истину. Если товарищ приходит занимать деньги у товарища и старается в разговоре дать понять, что у него вообще большое состояние, но сегодня нету рубля в кармане, и на ответ, будто у приятеля только есть три рубля медными пятаками, он все-таки не отказывается от них, а снисходительно сует эти пятаки во все свои карманы, то кредитор в эту минуту не сомневается, что товарищ говорил неправду и у него нет вовсе состояния или состояние не его.

Так и противники аллопатии не сомневаются в том, что эмпиризм существуете ныне в прежней силе, но согласны только назвать его, в отличие от грубого, научным эмпиризмом. Все медицинские системы заявляют одинаково смело, что сущность большинства болезней все-таки еще неизвестна. Научные аллопатические лекарства большинство признает ничтожными, зловредными и не имеющими никакой цены.

Однако, где же доказательства?

Доктор Соиер (Sawyer) в своей речи, произнесенной в Бирмингеме и напечатанной в Medical Times в августе 1885 г. спрашивает: «делаем ли мы успехи в лечении болезней? Каким способом можно поставить искусство лечения на более широком и прочном основании, менее эмпиричном, более доказательном, успешном и научном»?

Он отвечает: «любо ли нам или не любо, а приходится быть главным образом эмпириками в практике. Вот вопрос, на который мы ежедневно вынуждены отвечать: зачем даю я это средство больному? Не потому, что оно обладает такими-то филологическими свойствами, а потому, что я его давал с успехом прежде в подобных случаях, и этот опыт удовлетворяет меня и дает мне доверие назначать его и впредь, пока я не узнаю о лучшем средстве».

Доктор Мартиус пишет в № 134 Фолькманновской Sammlung klinischen Vortrage: «научный эмпиризм еще отнюдь не воплотился в стройную научную систему... и не представляет самостоятельной науки и виды на то, чтобы это когда-либо было достигнуто, довольно отрицательны и безуспешны».

Знаменитый доктор Аберкромби говорит: «когда мы на практике применяем к новым случаям те медицинские познания, которые мы приобрели, наблюдая случаи, по нашему мнению, однородные с данными, то при этом встречаем такие громадный затруднения, что едва ли можно сказать, как в других отраслях науки, что мы действуем по опыту».

Клод Бернар, знаменитый физиолог, откровенно сознается, что «научная медицина не существует».

Доктор Лодер Брентон пишет: «мы назначаем лекарство случайно, без определенной идеи о том, что оно должно произвести, и полагаясь на случайность в ожидании хороших результатов» и т. д.

Совершенно естественно и понятно, что медицина создалась эмпиризмом и поныне существует только на основании того же метода. Все величайшие современные научные открытия сделали этот метод более научным, чем он был прежде, но излишний труд стараться доказать, что отныне медицина совершенствуется благодаря своей научности без грубого опыта. Знание о существовании низших организмов навело на мысль, что и в крови человека должны быть таковые, но только благодаря опыту с микроскопом люди научились различать, их очертания. Дабы найти средства для борьбы с ними, ученые люди применяют совершенно эмпирически известные в фармакологии средства. Опыты состоят в том, что на опытном стекле предлагаются бактериям и бациллам попеременно все яды и наблюдается жизнеспособность этих низших организмов. Пока еще не нашли лекарства таким способом, но если и найдутся они, то научность врачей будет здесь не причем. В сущности профессор Флоринский говорить это ясно в приведенной нами выдержке, а именно, что научный контроль над действием лекарства на живой человеческий организм часто (мы говорим никогда) не поддается самому тонкому анализу. Следовательно, только благодаря опыту мы можем знать в медицине, что наши теории и предположения близко стоят к истине или нет.

Что сущность или причина болезней в большинстве случаев неизвестна, мы говорили и доказывали неоднократно в предыдущих беседах. Это вовсе и не скрывает наука и её представители, а потому не следовало бы с современной строго-научной точки зрения набрасываться с подобным обвинением на древних эмпириков. История медицины, как нам уже известно, учит скромности.

Гомеопатия поступает в этих случаях более откровенно и правдиво, чем аллопатия. Последователи Ганемана прямо указывают, что только опытами на здоровом человеке можно познать свойства лекарства, и не краснеют от сознания, что они — эмпирики. Они же обязывают всех ясно сознавать и твердо помнить по отношению к действиям лекарственных веществ тот факт, что в сущности никто ровно ничего о них не знает. «Мы знаем — говорит д. Кларк — что известные результаты последуют за введением в человеческое тело известного лекарственного вещества, но почему последуют именно те результаты, а не другие, нам неизвестно»...

Только с того момента, когда мы будем знать, что такое жизнь, начнется правильное изучение всех этих вопросов. Гомеопатия гордится, что ей известны свойства и действия её лекарств, благодаря эмпирическому методу, и указывает на мнимую ученость аллопатии, которой вовсе неизвестны свойства лекарств, потому что она пренебрегает опытом и производить их безотчетно и чересчур не научно.

Если, по словам профессора Флоринского, только благодаря тому, что врачи не пренебрегли эмпирическим методом, они имеют в своем распоряжении много весьма действительных средств, заимствованных от простонародия, без которых лечение оказалось бы весьма трудным, то в чем же заключается сила народных средств? Именно в том, что непросвещенный человек употребляет сырые продукты в том виде, как они созданы в природе. Он не мудрствует, не стремится переделать природу, а пользуется её дарами так же, как пользовались его предки, которые ему и передали секрет о целебном действии того или другого растения. Если представители науки не желают походить на дикарей и пользоваться с ними природой на одном основании, то пусть они сумеют подметить руководящие законы, для пользования лечебными средствами и формулируют его своим научным языком. Вся природа управляется законами; в таком случае возможно ли исключить растительное и минеральное царства из этого общего правила? Если медицина не усматривает закона, то что же в ней есть научного?

Если медицина имеет в своем распоряжении много весьма действительных средств, заимствованных от простонародья, без которых лечение многих болезней оказалось бы весьма трудным, то естественно ей следует руководствоваться столь действительным способом познания целебности этих и других средств. Простой человек, живя с природою и прикасаясь к ней на каждом шагу, знает свойства каждой травки, корешка или стебелька растения лучше, чем тот, который живет в химической лаборатории и видит пред собою лишь склянки с кислотами, окисями, солями и алкалоидами. Значит первое условие: следует жить с природою.

Индийская медицина, самая древняя, от которой все заимствовала греческая, не гнушается, познаниями природы простолюдинами и в своем законодательстве предписывает врачам обращаться к пастухам и вообще людям стоящим ближе к природе — за сведениями о свойствах лекарственных растений.

Мы видим также в гомеопатии, что она не пренебрегла старыми, народными средствами и, испытав их, продолжает неизменно лечить больных в некоторых случаях ромашкой и тому подобными лекарствами, которых гнушается аллопатия, потому что они старые, народные, отжившие и ненаучные. Действительно, здравому смыслу подчас непонятно, на каком основании может быть выброшена из употребления хотя бы старинная ромашка, если она положительно целебна при женских болезнях, при последствиях гнева и досады, а также при кишечных и желудочных спазмах и коликах?

В оправдание только что сказанного, взглянем хотя бы на объемистый том в 1200 страниц «Фармакологии д-ра Г. Нотнагеля, профессора медицины и директора клиники в Вене, и доктора Россбаха, профессора медицины и директора клиники в Иене, (5-е издание, перевод д. Иванова. Издание Главного Медицинского Управления 1885 года). Читая эту новейшую фармакологию, невольно просится в голову вопрос: кто же наконец мудрее — природа или химия? Природа совершенно изгоняется из стен медицинских факультетов. Так лекарственные вещества происходят из царства ископаемых, растений и животных и приценяются в их естественном виде, в водном или алкогольном растворах, в порошках, вытяжках, или же они добываются лишь из сырых материалов, в качестве собственно действующих веществ в химически чистом виде. Эти последние, по понятиям современной аллопатии, в особенности представляют такие преимущества при практическом применении, что все более и более вытесняют сырые продукты из ряда лекарственных веществ. Такая ошибка, по нашим понятиям, имеет лишь одно основание: стремление быть мудрее природы, которая неизвестна академическим химическим лабораториям. Поэтому ничто не берется в том виде, в каком создано Господом. Аллопатия печется прежде всего добыть из каждого растения химически-чистое, действующее вещество, дабы не оставить его в соединении с другими веществами, им неизвестными; точно в природе не существует ничего целого и премудрость её производить только такие смеси, которые если не вредны, то весьма сомнительного свойства. Окрещивая это химически-чистое, действующее вещество особым именем, им пользуют больных. Но благотворно ли его действие? Во всяком случае, действие чистого яда будет иное, чем когда он был в первобытном виде и соединении, с неизвестными для химии началами, и когда растение было создано мудрой природой и не прошло чрез руки человеческие. Одна составная часть растения не может обладать свойствами всего растения.

Аллопатия может пользоваться только научными средствами, поддающимися её анализу — вот строгий принцип современной аллопатии, принцип, породивший в большей степени бессилие науки. Желание ничему не доверять, ни субъективным ощущениям больных, ни опыту, а все понимать со строго-научной точки зрения — создало довольно печальную фармакологию. Из царства ископаемых применяются преимущественно химически-чистые металлы, металлоиды, щелочи и их соли, далее — кислоты; из растительного и животного царства — альбуминаты, углерод и жиры, затем растительные основания, называемые алкалоидами. глюкозиды и т. д. Равным образом и чисто-искусственным путем приготовленные химические вещества, как например, хлороформ, йодоформ, аптипирин, антифебрин и т. д. никогда не встречаемые в природе, находят себе широкое применение.

«В большинстве ядовитых растений — пишут упомянутые выше господа профессора (стр. 870) — ядовитым началом служат одно или несколько соединенных с кислотами основных тел, называемых растительными основаниями или алкалоидами. Химический состав различных алкалоидов совершенно неизвестен; лишь новейшее время начало вносить некоторый свет в эту область и показало, что многие из алкалоидов находятся в близкой связи с основаниями: пиридинон, хинином и в недалеком будущему по всей вероятности, будут из них приготовляться искусственным путем».

Вот уже первая неудача и несообразность. Вся забота аллопатии состояла в добывании чисто-химического основания, дабы отнестись строго к природной смеси, из которого образовалось растение, и что же получилось в результате строгой научности? — химический состав алкалоида все-таки неизвестен. И, несмотря на это, вслушайтесь, с какою решимостью аллопатия отвергает природу: так на стр. 714-й говорится: «химические вещества, встречающиеся совместно в одном и том же растении, в одном и том же из разбираемых лекарственных средств, зачастую обладают далеко несходными между собою физиологическими действиями. К этому же присоединяется еще та беда, что многие из содержащихся в этих смесях вещества не исследованы и неизвестны, хотя сколько-нибудь, ни в химическом, ни в физиологическом отношениях, и что только приблизительно можно определить, к какой группе химических веществ они принадлежат; далее, что и количественные отношения, в которых отдельные химические тела в одном и том же растении находятся между собою, неизвестны и вообще не поддаются точному определению, так как каждое растение, смотря по почве, по году, по зрелости или незрелости, в свою очередь, представляет бесконечные различия. Поэтому фармакологии предстоит решить вопрос о том, стоить ли при таких условиях вообще употреблять далее эти вещества, или же, если их применение не оправдывается с научной точки зрения, то не следует ли решительно отказаться от них...»

И действительно, современная аллопатия отказалась от растительных средств, за исключением немногих. Я не проповедую вам, господа, что вместо опия непременно следует употреблять мак, вместо хинина — хинную корку, но подчеркиваю лишь тот прискорбный факт увлечения аллопатии, при котором она совершенно отвергла силу природы в том виде, как она создана богом, а потому стала еще менее сведущей. Вы вправе спросить, после прочтения этих выдержек из руководства, что наконец известно аллопатии, когда она сама заявляет, что и то, и другое, а при поверке выходит — и все, ей неизвестно! Предоставим ей самой слово... Оба профессора пишут еще следующее о своих излюбленных алкалоидах, основанных на строго-научных анализах (стр. 870): «о той роли, какую алкалоиды играют в самом растении, мы знаем все равно, что ничего; мы знаем лишь, что растения, вполне тождественные в ботаническом отношении, смотря по почвенным и климатическим условиям, при которых они произрастают, представляют крайне изменчивое содержание алкалоидов и, согласно с тем, оказываются то весьма ядовитыми, то совершенно неядовитыми. Очень может быть, что алкалоиды служат просто продуктами выделения или вырабатываемыми с  течением времени оборонительными орудиями растений».

В таком случае можно ли алкалоиды принять за основания растений? Вот уже и вторая неудача и несообразность.

«Зато — говорится далее, — при поступлении в животный организм алкалоиды оказывают весьма интенсивное и замечательное действие, так что из их числа получаются и страшнейшие яды, и самые энергичные и целебные лекарственные вещества, и наиболее излюбленные вкусовые вещества, употребляемые на всем земном шаре, как средства, помогающие людям забывать свои заботы и rope».

Человеку остается только благодарить аллопатию за столь мудрое изобретение, заставляющее забывать заботы и горе!

«Так как алкалоиды не обладают особенным сродством ни к коже и слизистым оболочкам, ни к крови, — пишут эти профессора, — то в результате получаются одни и те же картины отравления, все равно, будут ли алкалоиды введены в желудок, или впрыснуты под кожу или прямо в кровь».

Полагаю, что мои собеседники получили достаточно ясное представление о том, что такое алкалоиды и какая от них может ожидаться польза. Из хинной корки добываются алкалоиды: хинин, цинхонин, хинидин, цинхонидин, хинолин, каирин, из корки беберу — беберин; из перца — пиперин; из кофейного дерева—кофеин; из шоколадных бобов — теобромин; из листьев коки — кокаин; из мака — опий; из опия — морфин, кадеин, нарцеин, папаверин, наркотин, тебаин; из ядовитого латука — лактукарий; из корневища гельземия — гельземин; из корки кото — котоин и паракотоин; из коры квебрахо — аспидоспермин; из корня ипекакуаны — эметин; из морфина — апоморфин; из безвременника — кольцихин; из белладонны — атропин; из дурмана — датурин; из черной белены — гиосциамин; из калабарского боба — оризостигмин; из листьев жаборанди — пилокарпин; из мухомора — мускарин; из табака — никотин, из пятнистого омега — кониин; из чилибухи — стрихнин; из корневища белой черемицы — вератрин и т. д.

Но, к счастью, не все представители аллопатии мыслят одинаково. Доктор В. Второв пишет совершенно противоположное: «изучая царство растительное, мы невольно должны преклоняться пред благостью Господа нашего Вседержителя, который сделал все так, что нет почти ни одного растения, которое бы не принесло пользы и не служило для человека. И, право, нам, русским, нет ни малейшей надобности обращаться за всеми врачебными средствами к иностранцам и за границу нашего отечества, когда у нас, у самих — в царстве природы — находится целая масса всевозможных целительных растений, заменяющих вполне и с полным успехом всё иностранное, за что нам приходится переплачивать целые суммы денег. Главнее всего — заняться серьезно тем, что произрастает в нашей России. Но, к несчастью, до сих пор еще мы, русские, за исключением нашего простонародья, не считали нужным обрабатывать и исследовать наш природный материал и даже до сих пор многие из наших самых ученых врачей и людей науки не знают действия многих наших трав, кореньев, листьев, цветов и пр. Для доказательства моих слов я бы мог привести множество примеров, но ограничусь только на том, что почти с 1828 года у нас не было издано ни одной врачебной ботаники (не считая словаря Анненкова) и что с этого самого года да не прибавили в науке почти ни одного сколько- нибудь дельного исследования целебных свойств какого-нибудь нашего отечественного растения, хотя между прочим даже иностранцы сделали в этом отношении гораздо больше нас и нет-нет да и брались за наше родное. Так честь открытий целебных свойств нашей и всем известной Ивы, или же противолихорадочное действие настоя цветов ландыша — растения, которым всякий из нас любовался и упивался его благовонным запахом — всецело принадлежит иностранцам. между тем как мы видели эти растения, знали их в совершенстве, но забывали исследовать их целебные свойства, занимаясь погоней за различными модными дегтями, привозимыми из-за границы, чуть не по цене золота, хотя кто не знает того, что у нас на севере России добываются лучшие сорта дегтя, целебные свойства которого уже давно были известны всему серому люду».

Затем противники аллопатии обвиняют ее (лекции д. Бразоля), что «назначение лекарства врачами этой системы не находится ни в какой зависимости от какого бы то ни было руководящая принципа, или закона, а производится большею частью эмпирически или на основании доверия к известному клиническому авторитету, рекомендующему в такой-то болезни то или другое средство. А так как клинических авторитетов на белом свете много и каждый из них рекомендует против одной и той же болезни свое излюбленное средство, и так как, кроме того, эти излюбленные средства против одной и той же болезни у одного и того же авторитета меняются им непременно ежегодно или даже ежемесячно, то отсюда вытекает то бесконечное разнообразие грубо-эмпирических средств, которые предлагались и предлагаются против всякой болезни, и врач, в данное время назначающей против известной болезни именно это, а не другое средство, действует не сознательно под влиянием какой-либо необходимости или на основании известных физиологических соображений или терапевтического закона, а так сказать принудительно или бессознательно, под влиянием модных веяний и течений. Против всех болезней сердца вчера он назначал Digitalis, сегодня — Adonis, завтра — Ландыш, после завтра — Гринделию, а через неделю еще что-нибудь новое, смотря по внушению свыше.

Признаться, не знаю, что мне вам сказать в защиту аллопатии в данном случае.

Впрочем сами аллопаты, истинно преданные науке и потому не скрывающие её недостатков!», говорят открыто то же самое. Так, Лейбе (Deutsch. Archiv f. Med. Bd.—X, Heft I, 1872) пишет: «наша деятельность у постели больного руководится прежде всего эмпириею».

Леберт (Ueber Milch u Molkenkuren) говорит: «научно основанного опыта в современной медицине еще очень мало».

Вундерлих (Handbuch der Path, u Ther) пишет: «Вместо наблюдений, мы почти повсюду встречаем поверхностные замечания, вместо доказанных положений — личные мнения, вместо благоразумных выводов — догматические правила, вместо изложения образа действия — бесполезные определения и обычные категории; нигде не встречается больше пустых слов и фантазий, как в медицине. Доказательства, что все лекарствоведение до сих пор опирается на заблуждениях, могут быть легко приведены при каждом классе лекарственных веществ».

Medical Press (1881, 14 декабря): «нам жаль признаться, что мы не имеем никакого основания радоваться успехам медицины или ожидать лучшего от будущего. Никакая наука не заслуживаете этого названия, которая постоянно вытесняет свои положения новыми...В медицине нет ничего, кроме моды».

Невозможно допустить моду в такой серьезной науке, как медицина, и от которой зависит подчас человеческая жизнь! Нельзя подыскать основания, зачем менять врачу Digitalis на Ландыш, если первое средство испытано, излечило, в известных случаях, несколько тысяч или сот болеющих сердцем и назначение его делается на основании физиологического закона. Закон этот не может меняться с такою быстротою, как покрои парижских платьев. Digitalis, следовательно, всегда будет действовать одинаково и мода здесь неуместна. Если же медицина не в состоянии руководствоваться этим, то она, значит, более чем неточная наука и не основана на неизменных законах.

Насколько аллопатия неосновательна, противники её просят убедиться во время консилиума врачей и читая их рецепты. Весьма редко можно встретить двух врачей-аллопатов, которые бы согласились при серьезной болезни в диагнозе у постели больного. Если страдающий думает, вглядываясь в лица приглашенных докторов, что они любезно смотрят друг на друга, а потому вероятно сошлись в мнениях и убеждениях, то он наверное ошибается. Положительного согласия не бывает и видимое согласие никогда не истинное. Врачи всегда спорят, потому что не имеют под собою никакой почвы; что один слышит, то другой не слышит, что третий прощупывает, то четвертый не чувствует, что пятый дает в этих случаях и испытал, то шестой не знает и не имел случая испытать и т. д. Все спорят, расходятся в своих взглядах, навязывают свои личные мнения. Только в одном случае существует видимое согласие, если на консилиум приглашен влиятельный авторитет; его появление побеждает всякие мнения, возбуждает раболепство, и личное мнение хорошо оплачиваемая, модного и подчас чудачествующего авторитета — делается законом.

Между тем, может ли быть допущено в строгой науке собственное «я»; или наука учит всех одинаково или не учит, потому что ее самой не существует; если можно, до некоторой степени, допустить талант в диагнозе болезни, то положительно нельзя признать таланта в выборе лекарства, если оно дается на каком-либо серьезном основании. В гомеопатии личные мнения и импонирование собственным «я» имеют гораздо меньшее значение, так как лекарственные болезни испытанных средств всем одинаково известны и обязательны. Моды в гомеопатии не существует. Лекарственные вещества, предложенные против известной болезненной формы, почти сто лет тому назад Ганеманом, так же верны и действительны и в настоящее время.

«Старая медицинская школа, — говорить далее д. Бразоль, — до сих пор не может отделаться от микстурного маскарада, доказательством чего служат не только ворохи рецептов, как вещественные доказательства, хранящиеся на руках у пациентов, но и руководства к общей и частной терапии и карманные книжки рецептов, находящиеся в обращении у врачей и студентов. От сложности и пестроты предлагаемых там формул рябит в глазах и тошнит от одного их чтения; и если в старину имело силу мнение, что medicomentorum varietas ignorantiae filia est, то теперь и подавно справедливо, что полифармация или многосмешение есть убежище медицинской посредственности. Старая школа, назначая смеси, никогда не знает, что в данном случае помогло или повредило, и поэтому пребывает в полном неведении терапевтических свойств лекарственных веществ. Гомеопатическая же школа, изучая местное и специфическое действие лекарственных веществ в простом виде, без примеси с другими и применяя эти вещества к болезненным состояниям в том же самом простом виде, всегда приходит к определенным, позитивным и недвусмысленным результатам относительно их физиологических и терапевтических свойств. И в этом отношении эпитет невежества, столь часто расточаемый на нашу долю, нашими противниками, относится во всяком случае не к нам — гомеопатам. Нисколько не впадая в резкий, раздражительный или полемический тон, напротив, я могу совершенно спокойно и объективно сказать, что проповедью невежества является каждая страница таких руководств, предлагающих такие невозможные лекарственные формулы, и каждый рецепт, подписываемый клиническою известностью и препровождаемый в аптеку. К чести русской школы врачей я должен сказать, что, под давлением гомеопатической системы лечения, она в лице своих лучших представителей значительно вывела из употребления сложные смеси, микстуры и пилюли, стремится к простым назначениям и значительно уменьшает величину лекарственных приемов, так что в этом отношении прогресс совершается по направлению к гомеопатии. Немецкая же школа врачей, по крайней мере у нас в Петербурге, все еще вязнет в средневековой рутине, прописывает безобразнейшие рецепты и отравляет своих больных в буквальном смысле лошадиными дозами лекарств».

Истина, которую высказал д. Бразоль в своей публичной лекции, не нова; против сложных составов восставали лучшие люди всех веков, начиная с древности. Парацельс говорит: «отчаянное, дикое это дело — валить столько разных средств в один рецепт! Жалости подобно такое сочинение! Ведь во всяком случае тут одна дрянь портить другую». Ван-Гельмонт пишет: «ведь из каждого рецепта видно, что лекарство — бестолковый набор всякой всячины, смешанной по предположениям и следствий от него ждут таких же предполагаемых и что, стало быть, во всяком случае бедных обманывают».

Профессор Шёман справедливо говорит (S. 9): «патолог сам по себе еще не врач. Только основательное знание особенностей и действия отдельных лекарственных веществ ставит его в состояние назначить целесообразное для индивидуального случая болезни лекарство, в соответствующей форме и дозе. Беспристрастному человеку ясно, без дальнейших пояснений, необходимость основательных фармакологических знаний. Нет терапии без фармакологии, нет врача без терапии!»

Противники аллопатии указывают еще на следующее обстоятельство: считая каждое растение за весьма сложное и добывая из него алкалоиды или основания, что же делают аллопаты? Они смешивают эти алкалоиды по своему усмотрению. Природная смесь не поддается их строго-научному анализу, а почему же они имеют представление о действии их произвольной смеси? Не есть ли это безотчетный, грубый эмпиризм, обставленный лишь какою-то мнимою научностью?!

Во всяком случае здесь не видно никакой последовательности.

Про выжидательный метод Нотнагель и Россбах пишут: (стр. 5):

«Он по опыту возлагает большие надежды на стремление и способность животного организма преодолевать болезненные нарушения присущими ему физиологическими силами. Он, поэтому, старается от больного только устранить новые нарушения и поставить организм в возможно-удобные условия, в ожидании естественного исцеления. Применяемые лекарства имеют целью лишь психически успокоить больного, поддержать силы организма и устранять несущественные неудобства. Этот метод имел большой успех при острых и нервных болезненных состояниях».

Сторонников выжидательного метода много. Исходя из убеждения, что природа есть врач болезней, и не зная никаких верных лекарств, эти доктора занимаются лишь психическим успокоением больного. Даже, по мнению аллопатов, этот метод самый успешный во всех воспалительных болезнях. Один мой приятель, доктор, уверял меня, что благодаря выжидательному методу теперь смертность в тифе значительно уменьшилась, а так как он был во главе лучшей больницы, то статистические сведения были у него при себе и я должен был поверить ему. «Как же вы достигли этого?» спросил я. «Очень просто, ответил он. Весь вопрос сводится к питанию. Мы зорко следим, чтобы тифозные кушали по бутылке и более молока в сутки, также бульон и в случае сильного жара сажаем их в ванны 27-ми градусов. Холодные ванны отменены вовсе с тех пор как мы убедились, что они вредны и доводят больных до коллапса. Лекарства прописываются в виде разных сиропов, чтобы удовлетворить привычку больных лечиться микстурами, и только меняем по временам цвет сиропа, дабы больные верили, что им даются лекарства».

Но, в сущности, все эти доводы доказывают нам иное. С тех пор, как аллопаты бросили давать в воспалительных болезнях свои сильные лекарства, потрясающие весь организм человека, смертность уменьшилась. Это так и следовало ожидать; но разве подобный метод может быть назван научным и соответствовать истине? Древняя медицина также практиковала выжидательный метод в первые дни воспалительной болезни, пока не выяснится форма страдания и чтобы не насиловать организм больного, но он практиковался только вначале и никак не в продолжение всей болезни. Если доктор занимается только психическим успокоением больного, то может ли быть сомнение в том, что он не понимает сущности болезни, не знает чем бороться против неё и т. д. Не только тиф, но и воспаление легких лечится нынче на основании выжидательного метода. Следовательно, в противоположность всякому здравому смыслу, воспаление не только не уничтожается вначале, не уменьшается и не задерживается, а получает полную свободу распространения. Компрессы и лед нельзя назвать действительными средствами. Весь вопрос в одновременном действии на воспалившуюся кровь и, при помощи восстановления кровообращения, на местный процесс. Мои пациенты хорошо знают, каких быстрых результатов достигаю я и, конечно, потому, что понимаю болезнь, знаю средства для борьбы, а потому отвергаю смысл выжидания помощи природы при воспалениях легкого, когда природа во время болезни, конечно, сама нуждается в помощи.

Доктор Гэйвард, автор брошюры: «Современные способы лечения, о которой я уже упоминал в предыдущих беседах, говорить следующее о выжидательном методе: «если под выражением «современная медицина» мы разумеем практику наиболее известных и уважаемых членов профессии, то может быть, так называемый «выжидательный» метод имеет более права, чем все другие на это название. Этого метода, или, вернее, этого отсутствия метода, придерживаются те, которые считают лекарства, за небольшим исключением, бесполезными для лечения болезней. Приверженцы этого метода не верят в существование какого-либо терапевтического закона. Они, пожалуй, пропишут опий для облегчения боли, хинин в лихорадке, бромистые соли в судорожных нервных страданиях и другие паллиативы, хотя многие из них не решатся даже и на это, сознавая опасность ожесточения, которое так часто следует за временным облегчением. Они стараются давать безвредные лекарства в приятной форме, употребляют шипучие напитки, сиропы, натуральные минеральные воды и тому подобные средства. Если они не способны таким путем оказать помощь, то они утешают себя тем, что не принесут вреда лекарствами. Сознавая, какое значение люди придают лекарствам и какую веру питают в их действительность, они потворствуют тому, с чем сами не соглашаются, с целью развлекать больного, пока природа излечивает его болезнь. Они редко отказываются приписать себе выздоровление, если оно наступает; когда же результат менее благоприятен, то они могут, по крайней мере, облегчить положение умирающего и философски подчиниться тому, что предначертано судьбою. Лучшие из приверженцев выжидательного метода имеют немаловажный успех; те немногие специфические средства, которые им знакомы, они применяют удачно, паллиативы употребляются разумно; они удаляют причины болезни, где они явны и где это возможно; они насильственно не вмешиваются в усилия природы отделаться от болезни, но обращают свое внимание на пищу, климат, одежду, удобства и другие окружающие больного условия, и благосклонно следят за ходом выздоровления. Вся медицинская профессия была поражена, увидя, что результаты этого, сравнительно, ничего неделанья были гораздо благотворнее, чем результаты деятельных аллопатических и паллиативных мер».

Кончаю этим сегодняшнюю беседу.

Читайте также: "Медицинская беседа I"
                          "Медицинская беседа V"
                          "Медицинская беседа VII"
15.08.2018

Серафим Чичагов
Источник: http://med-besedy.ru/chichagov_lm_medicinskie_besedy_tom_1/beseda_06_06.html




Обсуждение статьи



Ваше имя:
Ваша почта:
Комментарий:
Введите символы: *
captcha
Обновить

Вверх
Полная версия сайта
Мобильная версия сайта