Для ветерана треста «Гидромонтаж» инженера-гидротехника Владимира Фёдоровича Шальнова 18 февраля – второй день рожденья. В этот день в 1943 году, ровно 70 лет назад, сразу после прорыва блокады, они с отцом и матерью выехали из Ленинграда. Как ни трудно было пройти через блокаду, но в этот день судьба приготовила для них особенные испытания.

В блокадном городе эта семья оказалась не случайно. Родители В.Ф. Шальнова перебрались туда из ярославской деревни Пески в середине 30-х годов прошлого века. Отец, Фёдор Николаевич, работал по торговой части, а мама, Капитолина Кузьминична, – санитаркой у окулиста в областной больнице. Сначала жили на съёмных квартирах, а в 1937 году отцу дали небольшую комнату в коммуналке в пригороде Ленинграда Стрельне.

В семье было пятеро сыновей, Владимир – младший. Один из братьев – Фёдор учился в военном училище, ещё троих – Александра, Алексея и Николая, когда началась война, тоже сразу же призвали в армию (из четверых с фронта вернулся только один).

В Стрельне в то время стоял танковый полк, его личным составом, по большей части вновь мобилизованным, велись работы по строительству оборонительных сооружений. Местная ребятня активно помогала: пацаны, в том числе и Владимир Шальнов, были у солдат «на посылках» – бегали за водой, куревом и провиантом для работающих, пока не наступило 13 сентября 1941 года – ещё один знаковый день в жизни героя этого очерка.

Этот день был потрясающе не похож на другие, когда все старшие члены семьи рано утром уезжали в Ленинград, а Владимир шёл в школу. Начальная школа, в которой он учился, размещалась в бывшем Константиновском дворце, к тому времени сильно разрушенном. На первом этаже шли занятия, а верхние этажи, где некогда располагались царские спальни-почивальни, были забиты каретами и прочей утварью, оставшейся от бывших владельцев.

В этот день отец Володи почему-то почувствовал себя неважно и с утра не уехал вместе с матерью, а задержался дома. Когда собрался ехать, то вдруг решил взять сына с собой на работу, чему тот был несказанно рад. После конца рабочего дня они вместе зашли за мамой и отправились на вокзал. Там услышали объявление, что электропоезда и трамваи в сторону Петергофа не ходят, Стрельня, Лиговка и Гатчина заняты немцами. Вспоминая об этом, Владимир Фёдорович не может сдержать слёз: по необъяснимой случайности он не просто не был оторван от родителей, а остался жить – в их дом, как он позже узнал от соседа, попала бомба.

Документы у родителей были при себе, а из вещей – только то, что одето. Их приютила тётя, старшая сестра мамы. Её семья через некоторое время вместе с Кировским (Путиловским) заводом эвакуировалась в Челябинск, а Шальновы остались в городе до февраля 1943 года. Девятьсот дней и ночей. Эти слова, так часто произносимые, для Владимира Фёдоровича – реальны и осязаемы, наполнены событиями. Как рассказать об этом? Как облечь в слова чувства и действия, ни с чем не сравнимые и ни на что не похожие?

Никто из выживших (с людьми, пережившим блокаду, я беседовала уже не раз), и Шальнов в том числе, не может объяснить феномен, который мы называем «блокада Ленинграда», даже описать его очень тяжело. Люди вспоминают эпизоды, связывают их в цепочки, и замолкают, уходя в себя. Владимир Фёдорович, как ни тяжело ему это далось, погрузился в то время и рассказал о нём:

– В Ленинграде у нас близких родственников было 14 человек, и все померли. Только мы трое остались живы. Нам помогло, что мы из крестьянской семьи. Начну с того, что вокруг Ленинграда были дачные домики с огородами. Мы компанией мальчишек пошли туда, хотя это было вплотную, метров 30, к немцам. Они начали пугать нас, стрелять вверх, орать и смеяться. Когда поняли, что с нами ничего не сделаешь, перестали обращать внимание. За три захода я принёс три мешка листьев, кочерыжек, попадались даже целые кочаны. Мама со всем этим разобралась и сделала запас квашеной капусты.

Кроме того, в первую зиму у нас была целая бочка зелёных помидоров. Их нам подарил один китаец, знакомый отца, который держал овощную лавку (частная собственность китайцам была разрешена). Третьим компонентом нашего рациона была кожа, точнее, кожаные изделия. Это странно звучит сейчас, но тогда они нас спасли.

Всем известно, что в первые дни немцы разгромили Бадаевские склады, большие, почти три километра длиной. (Они были недалеко от нашего места жительства.) Никакой охраны не было, все туда ринулись. Там был один склад с сахарным песком, где всё перемешалось – гарь, земля, сахар. Мы брали эту грязь в ведро, привозили домой, мать кипятила, фильтровала, ещё раз кипятила. Получалась сладкая водичка. Отец увидел это дело и говорит: «Брось ты это, не ходите туда больше». А мне сказал: «Найди склад, где товары фабрики «Скороход», и бери всё, что есть кожаное». В Ленинграде было обувное производство, обеспечивало армию солдатскими сапогами и матросскими ботинками из натуральной кожи. Только представьте – у них была кожаная подошва на медных шурупах!

Мы с парнями этот склад нашли. Я сделал два рейса и принес 12 подошв, 8 портупей, 3 кобуры и 22 ремня. И началась обработка этого в пищу. Мама варила куски, наверно, часов по 6-7 в огромной кастрюле. Дом, где мы жили, был старый, там была плита, как в деревне, топилась дровами. Дров навалом – в любую квартиру заходи и бери мебель. На плите три конфорки, на две мама ставила бачок с этой кожей. Потом она остывала, чуть-чуть обсыхала, и я брался за дело. Моя задача была такая: делать из неё «лапшу» как можно тоньше. Отец принёс два мощных ножа, из косы сделанные, и я целыми днями сидел и резал. Нарежешь – мама опять подогревает, оно ещё немножко разбухает… И употребляли это дело. Прожевать, конечно, невозможно. Вдобавок, не хватало ни ума, ни терпения «ещё чуть-чуть пожевать», глоталось часто комком… Тогда я и испортил свой желудок. Лет через тридцать меня послали на эндоскопию, когда я поехал в Ленинград стройку принимать, атомную станцию. Врач как посмотрела…

Блокаду все в основном представляют по книгам и фильмам. Конечно, фильмы Нагибина и других далеки от истины. Чтобы почувствовать, что там было, нужно хотя бы пару деньков там побыть. Тогда действительно можно понять, что такое блокада. Мать давала горсточку капусты, мисочку кожаного варева и пару помидорчиков. Я считаю, что мы «проскочили» только благодаря этому. Вторая зима была тяжелее. В первую организм был не так истощён, а потом...

– По карточкам получали продукты?

– Только хлеб, больше ничего. Мать 250 грамм получала, как санитарка она была причислена к рабочему классу. А врачи служащую карточку получали, как мой отец – 175 граммов, а я – 125. Полкило на троих.

– Полбуханки?

– Столько не получалось, хлеб этот был тяжёлый, сырой. Там 50 процентов было всякой гадости. Его берёшь, а он жмётся, с него течёт. Я сам ходил по магазинам, знаю, что это такое. Два продавца обычно работали. Хлеб нарезают и талончики отрезают сразу, наклеивают. Жесточайший отчёт был!

– Но ведь известно, что в Ленинград сбрасывали продукты с самолётов, я сама видела в документах, что Жуков, когда уже командовал Западным фронтом, лично отправлял туда мясо и тушёнку.

– Это, видимо, поступало в госпитали или для руководства города, по карточкам не выдавалось. Мама в больнице всю блокаду проработала, даже там никаких послаблений не было. По карточкам – только норму хлеба. Никто и не роптал. На моей памяти только раз случай был, когда одна женщина из очереди схватила чей-то кусок. Все закричали на неё, но продавщица повторно взвесила, и инцидент быстро погасили.

– Огороды на клумбах и газонах помните?

– Нет, никто ничего не выращивал, может, ближе к окраине где-то и было такое. Дома, в горшках – да, мама всё время салат растила.

– Самым тяжёлым испытанием был именно голод?

– Нет, страх. Город был под постоянным обстрелом. Большую часть времени мы находились в подвалах, потому что специальных бомбоубежищ было мало. Напротив Казанского собора, где работал отец, был какой-то музей, мы часто сидели там в подвале. Метра 2,5 толщина фундамента и кровли, всё в граните, там было не страшно. И всё равно отец был дважды ранен, а я – дважды контужен. Первый раз, потому что не по правилу шёл, не по той стороне улицы. Надо было идти по стороне, которая напротив обстрела. Меня шарахнуло о стенку, подняло в воздух и ударило головой, я потерял сознание, но ненадолго. Это было у магазина недалеко от того дома, где мать работала. Из магазина выскочила женщина и узнала меня, я туда часто приходил, то к отцу, то к матери. Она побежала, сказала маме. Они вышли, две санитарки, понесли меня в больницу, что-то сделали мне, но голова всё равно болела, всё кружилось.

А второй раз контузило меня не в своём районе, но там мне тоже помогли, отнесли в чью-то квартиру на первом этаже. Помню, нашатырём меня приводили в чувство, видимо, аптечка там была. Отошёл.

В этом отношении ленинградцы – особенный народ, не то, что здесь, в Москве. И тогда, а сейчас и говорить нечего. Люди сплачивались, помогали друг другу. Человек в такой обстановке сразу проявляется, каков он. Одни ракеты зелёные немцам пускали, а другие делились последним…

– Что за зелёные ракеты?

– Сигнальные. Сейчас всё по порядку расскажу. Режим у фашистов был такой. Вечером и ночью – бомбёжки, а днём, с восьми утра – обстрел из дальнобойных орудий. Железная дорога была полностью оккупирована, они подкатывали восемь платформ, на каждой платформе - два орудия, на одной – ящики со снарядами. До Лиговки подкатывали эти платформы, даже до Дачного доходили, совсем рядом с нашим домом. В восемь начинает и «выпаливает» их до часу дня. Всё выпустит, потом перерыв. В час – обед, как часы. С двух они привозят новые снаряды, и опять обстрел. А в шесть часов вечера начинается бомбёжка. Ночью – авиация юнкерская. Для меня и сейчас, если пустить штук шесть самолётов, я сразу определю, какой «Юнкерс», я его по звуку узнаю, до того они у нас в печенках сидели! И так – каждый день. Холод, голод и обстрелы – вот вкратце всё, что можно сказать о блокаде.

От бомб можно спрятаться, объявляют тревогу, а обстрел - страшная вещь, никто не может сориентироваться, не знаешь, куда деться. Ужасно, очень много было жертв. Потому что он стрелял прицельно и бомбил прицельно. Конечно, по наводкам. Когда меня отец брал с собой на работу, я это видел. Вечером идём: там зелёная ракета, там ещё одна.

В течение двух месяцев немец разбил все складские помещения, все керосиновые лавки! А керосин был почти как хлеб, самое главное. Хорошо, у нас плита была на кухне, топилась дровами. Квартира большая, пять комнат. У них, у тёти Нюши, было четверо детей, у каждого была своя комнатка, небольшая, но отдельная. Но мы все их закрыли и жили в одной большой комнате, спали в одной кровати. Холодюга же, отопление не работало, грелись только за счёт печки, но она же не рассчитана была на отопление. А другие остались безо всего совершенно. Ни примус завести, ни керосинку. С первого ноября не было ни воды, ни света, и ввели карточки.

В Ленинграде в это время самым главным человеком стал дворник. Вообще в Ленинграде дворник всегда был большой начальник. У нас на два дома шестиэтажных была дворник тётя Зина, она и сейчас стоит у меня перед лицом. Тётя Зина сразу организовала из подростков, нас было 12-15 человек, бригаду. Задачи такие: уборка территории от мусора и снега, скидывание зажигательных бомб с крыш и гашение их, обеспечение лежачих дровами и водой (если надо, то сходить отоварить карточки). Зимой – уборка трупов и вывоз на кладбище. Самое сложное, конечно, это вывоз трупов и гашение бомб.

Нас, кто постарше, было пять-шесть человек, мы командовали на крышах, а остальные – внизу. Действовали так: быстренько схватишь бомбу и бросаешь вниз, а там уже ребята гасят в песке или в воде. Бомбы немцы сбрасывали не штучно, а ящиками, они больший давали эффект. Представьте себе: она длиной около 25 сантиметров, с утолщением и оперением. Вес её – 2,5 килограмма. У меня однажды неудача была, я поскользнулся. Спасло, что в Ленинграде на всех крышах леерные ограждения, не опасно было бегать. В тот раз я её схватил, а она у меня вспыхнула в руке, повредила левый глаз.

С трупами долго возились, потому что не могли приспособиться. Во-первых, саней не было, приходилось на детских санках. Мы их сколачивали по несколько штук, труп оборачивали простынями, если они были, и привязывали. Потом внедрили рационализацию: взяли кровельное железо, согнули вроде гроба и укрепили на санках, так уже было проще. Возили на Волковское кладбище, впрягаясь по четыре человека: два тащили спереди и два сзади колами упирались.

Теперь говорят про случаи каннибализма, но тогда я об этом не слышал, отец никогда ничего такого не говорил. Думаю, он, конечно, предупредил бы меня соблюдать осторожность. Разные были люди, что говорить…

Когда у меня глаз заболел, после этой зажигалки, мама обратилась к своему окулисту, у которого работала, к профессору Александрову. Он посоветовал: для восстановления нужен сахар. Мама пошла на «толкучку». И я с ней ходил, этот рынок недалеко от нас был. Всё там было – и хлеб можно было купить. Она наскребла, что было, и мы пошли. Покупала у какого-то чёрного, нерусского. Показал он ей мешочек с сахаром колотым, с кусочками, мать посмотрела – да, сахар. А после он провернул махинацию, подменил мешочек на другой, в котором был уголь, антрацит, который на ощупь такой же, и гремит, как сахар. Приходим домой, она развернула, и чуть ли не в обморок. Как раз отец пришёл, обнял её, говорит, чего убиваться! А больше денег не было у нас… Хоть тогда деньги и не котировались, но всё равно жалко было.

В блокаду работали многие кинотеатры, бесплатно. Теперь это кажется странным, никто не верит, а тогда было естественно. Работали все, где было подвальное помещение. Ходила туда ребятня и шли, в основном, детские лёгкие фильмы. Как я понимаю, это продуманно было, чтоб дети не были предоставлены сами себе. Я ходил в разные кинотеатры, чаще ближе к отцовой работе – «Ударник» и «Колос» (или «Колизей», уже стал забывать, их много по Невскому было), а ещё «Художественный» и «Штурм», последний был недалеко от нашего дома. Как только объявляется тревога, киномеханик выключает свет и всех выгоняет в подвалы. Однажды смотрели, как сейчас помню, «Приключения Корзинкиной» в «Штурме». Небольшой кинотеатр, старый, с хорошим подвалом. Мы уже были в бомбоубежище, когда произошло прямое попадание в угол здания. Нас полностью захлопнуло: ни пройти, ни выйти. Шесть часов вечера, темнота, все растерялись. Было нас там 14 или 12 человек, я – самый старший. Все мальчишки, только одна девочка, ей восемь лет было, а брату её – девять, и ещё два малыша было, из их же дома, они знали друг друга, заныли, заплакали...

Я начал ходить вдоль стены, везде щупал – ничего. Строили в Ленинграде хорошо, фундаменты были монолитные. Наконец, часа через два-три почувствовал, что словно ударило ветерком, струя воздуха прошла по лицу. Нащупал руками проём, это был вход в подвал снаружи (мы входили из зала), но он был совершенно завален. Что тут началось! Все бросились искать щель. Спичек ни у кого, конечно, не было, сплошная темень. У меня был перочинный нож, начал им ковырять, скоблить, получилась дырочка небольшая. Потом чуть-чуть свет забрезжил, когда утро наступило. Начали кричать по очереди: у кого горло уже болит, тот отдыхает, другой подходит и начинает. Девчонку эту подтащили, её и уговаривать не надо было, она и без того ревела. И потом слышим, какой-то мужчина кричит: «Вы где? Сколько вас?» – Мы отвечали, объясняли. – «Давайте, ребята, крепитесь, попробую что-нибудь сделать». Оказалось, это был ополченец. (В Ленинграде был создан ополченческий полк, отец мой тоже там находился. Они работали не всё время, а по необходимости.) Через некоторое время послышался разговор, шум, заработал компрессор с отбойным молотком, трактор. Они расколотили эти обломки, которыми нас завалило, разобрали завал и открыли дверь. Все обрадовались, выскочили на волю. Самых маленьких этих отнесли домой на руках... А в кинотеатры всё равно ходили потом!

Ещё один случай расскажу. Шли мы с отцом с работы, было часов семь вечера, началась бомбёжка. Деваться некуда. А в Ленинграде большинство домов с арками, мы сразу под арку. И надо было так случиться, что фугас попал с одной стороны, а ящик «зажигалок» – с другой. И там пламя, и тут пламя, ни перепрыгнуть, ни спрятаться. Я тогда здорово сдрейфил, отец меня всё время прижимал к себе, говорил, потерпи, сейчас прогорит… Раньше прогорело с внутренней части двора, где фугасная бомба была. Мы вышли на другую улицу, поплутали по дворам и, наконец, вышли на свою. Часа полтора мы там стояли... Страшный случай, жара такая, как в аду.

Так мы прожили до прорыва блокады. Потом нам повезло: отец как ополченец договорился, и нам разрешили эвакуироваться по Ладожскому озеру, по «дороге жизни». Дорога эта была не просто лёд, а сложное сооружение. Когда в фильме увидел, мне было смешно, можно подумать, что никто не знает, как делали дорогу через Ладогу. Мы с ребятами тоже помогали её делать, нас два раза возили туда. По первому льду рядами клали брёвна, ветки, лапки ёлки, потом сверху заливали, наращивали. Солдаты рубили деревья в округе, а мы, пацаны, подвозили лапник на санках туда. Всего было порядка 80 сантиметров такой арматуры древесной.

В нашей колонне шли три полуторки газогенераторные, Вы и не слышали про такие, они «колотушками» топились.

– Автомобиль без бензина, на дровах?

– Он может и на дровах, и на угле, и на торфе. Кузов покрыт брезентом. Я не помню, сколько человек нас поместилось, плотно сидели, всем хотелось смыться оттуда. Мы втроём были в третьей машине, там же и сослуживцы отца. Я сидел сбоку, около кабины, брезент там был оторван и мне было видно, как мы ехали, расстояние держали определённое. Вдруг средняя машина провалилась под лёд. Я как сейчас вижу, как она тонет кузовом вниз: кабина сверху, нос и фары. Я эти фары навсегда запомнил. Она уходила очень долго, и мы ничего не могли сделать! Никто не спасся, ни один человек. А наш шофёр (парень опытный был) сумел обойти эту лужу.

Доехали до Жихарева, первой станции на том берегу. Там нам дали по кусочку хлеба и картошки, а потом местные жители подошли, стали спрашивать, чем помочь, давали, кто что мог…

Нас ждал состав «телятников»: с одной стороны в вагоне было сено, с другой – солома. Человек по 35 разместились в вагонах, а поезд почему-то не идёт и не идёт. Видимо, ждали другие колонны. Дождались! Прилетели наши «друзья» и разбили паровоз. Мы только-только почувствовали, что уже на свободной территории, а тут – на тебе! Через часов пять путь отремонтировали, пришёл другой паровоз, и мы поехали.

Первая остановка была на станции Буй. Там нас повели в ресторан и накормили настоящим обедом – дали первое, второе… Я эту тарелку и сейчас вижу: суп картофельный и жир в нём такой плавает! А отец её отбирает! В сторону отставляет и говорит: «Вам с матерью одна тарелка на двоих». Отец знал, что много есть нельзя, он же в первую мировую войну воевал. Он пытался и другим объяснить, но никто его слушать не стал, кушать же хочется. Мы по полтарелочки съели, второе он совсем нам не дал есть, завернул с собой. Только сели в вагон – и началось. Из нашего вагона за ночь 8 человек вынесли из-за заворота кишок. Представляете – вырваться из блокадного Ленинграда и так глупо умереть!

Когда высадились из поезда в Петровском, мать идти не могла, я тоже еле передвигался. Отца знали все в округе, он пошёл на базар, нашёл знакомого. Не из нашей деревни, но рядом, 12 километров. Тот приехал продавать картошку. «Ну, Фёдор Николаевич, отвезу я вас прямо в ваши Пески». Сели мы в сани к нему, в дровни, там даже прилечь можно было. Привёз он нас к себе домой сначала, покормил, а потом прямо к дому к нашему, к деду и бабушке. Нас уже ждали, люди собрались. Сарафанное радио вперёд нас сообщило. Подошли к порогу, дверь открыта, сидит дедушка. В дом нас, и меня, и маму, внесли на руках. Я сначала сам шёл, а восемь ступенек подняться не мог. Помню, дед на коленках сидит у порога и жжёт лучину. «Давай, перепрыгивай через лучину, – говорит, – как положено по обычаю».

Жизнь началась по новой.

Записала Татьяна Окулова.

Фото автора.

 

/ Мнение автора может не совпадать с позицией редакции /