Дмитрий Евстафьев: Информационные манипуляции и государственный суверенитет: риски для РОССИИ (Геополитика) (18.06.2019)

Современные глобальные трансформации и возрастающая степень дестабилизирующего вмешательства во внутренние дела суверенных государств со стороны стран, относящих себя к «коллективному Западу» на фоне возросшей в связи с появлением и глобальным распространением цифровых интегрирован­ных коммуникаций степени манипулятивности и интрузивности в политические и социально-экономические процессы, ставят вопрос о возникающих для России новых рисках. Причем, как с ракурса ее текущей политики на мировой арене, так и с точки зрения возможности осуществления социальной модернизации внутри страны. Ключевым риском следует считать возможность подрыва легитимности России как государства и устойчивости ее социально-политической системы в силу целенаправленной политики США и их сателлитов по размыванию принципов госу­дарственного суверенитета через манипуляции, направленные на использование как средства делегитимизации внутренних социальных проблем и раскола в обществе.

Необходимость междисциплинарного подхода


Трансформации операционного пространства глобальной экономики и, как следствие, политические процессы, связываемые с формированием сис­темы «полицентричности», не являются однонаправленными и проявляются не только в мировой политике и экономическом развитии. Они отражают целый спектр тенденций, связанных не только с эволюцией системных связей между государствами, во многом соответствующих принципам «мир-системы» И. Валлерстайна [1], но и реализуются в мире конкуренции различных типов устройства геополитического пространства, в частности, через конкуренцию сетевых и иерархических моделей. Новая парадигма развития отражает и внутренние процессы развития государств, ставшие отражением относительной тупиковости эволюции государственных систем как в формате постиндустриализма, приведшего, в сущности, к глобальной сетевизации и размыванию роли и места государств в глобальной эконо­мике, а затем, — и в политике к началу 2000-х годов, так и в классическом зрелом индустриальном формате, находившемся в кризисе даже без учета неизбежных последствий «четвертой промышленной революции»[1]. Таким образом, современные глобальные трансформации представляют собой комплексную систему, создающую комплексные же вызовы как для всего человечества, так и для отдельных государств и сообществ на различных уровнях развития.
Трансформация мировой политики и кризис глобальных политических институтов становится не просто неизбежным, но естественным следствием трансформаций, формирующих пространство, характеризуемое четырьмя ключевыми факторами:
  •  Кризисом постиндустриализма, как образа будущего, нарастанием очевидных социально-экономических асимметрий, не решаемых в рамках существующих моделей развития современной экономики [3].
  •  Сохранением остаточной конкуренции иерархических и сетевых структур и возникновения «серых зон» доминирования моделей разви­тия, способных в будущем стать источником социальной нестабильности. В качестве элементов «серых зон» начинают выступать транснациональные
    анклавы, ранее рассматривавшиеся в качестве опорных точек сетевизиро­ванной глобализации.
  •  Ослаблением влияния всех глобальных политических и экономичес­ких межгосударственных и надгосударственных институтов и большинства региональных, причем ослабление политических институтов происходит существенно более быстрыми темпами, нежели экономических, что отража­ет в целом сохранение, как минимум, отдельных компонентов глобальной экономической взаимозависимости, в частности, в сфере финансов и ин­вестиций. В настоящее время отмечаются признаки осуществления США управляемой целенаправленной кампании по делегитимизации ООН.
  •  Возросшей ролью коммуникаций, как политического инструмента, причем не только с точки зрения кратко- и среднесрочного управления политическими и экономическими процессами, но и как инструмента фор­мирования не только процессов, но и институтов[2]. Это связано, в том числе и с тем, что главным фактором интеграции сетей является коммуникация, обеспечиваемая на базе новых коммуникационных технологий, обеспечива­ющих содержательную интеграцию в режиме, близком к реальному времени на базе, в том числе и каскадируемых управляемых нарративов [4, с. 189].
С политической точки зрения мировое сообщество и Россия, как его часть, сталкивается с глобальными процессами, формирующими, с одной стороны, комплексные феномены, а с другой, — феномены, в наибольшей степени проявляющиеся в пространстве коммуникаций, где наблюдается переход от создания краткосрочных манипулятивных элементов «допол­ненной реальности»[3] (что, скорее, можно отнести к продвинутым формам дезинформации) к формированию новых, более сложных и долгоживу­щих видов «дополненной социальной реальности». Такие «дополненные социальные реальности» смогут определять, как минимум, среднесрочные векторы поведения значимых социально-вовлеченных слоев населения и обеспечивать долгосрочное фреймирование общества. Подобные реальности относительно легко трансформируются в глобально значимые политические
феномены, вполне пригодные для использования в процессе обеспечения благоприятного характера глобальных изменений.
Очевидно, что такие процессы не могут оцениваться только с юридической или только с политической точки зрения. Становится принципиально важ­ным анализ того пространства, где происходят рассматриваемые процессы, то есть, современное информационное общество в его соприкосновении с социальным пространством и социальными институтами. Это ставит на повестку дня необходимость методологической междисциплинарности и при оценке тенденций глобального развития, так или иначе связанных с вопросом операционной легитимности, и при выработке политики России.

Проблематизация явления


В возникающих динамических глобальных условиях под сомнение может быть поставлен не только сам принцип государственного суверенитета, что уже происходило в ходе поздних волн глобализации, связанных с мировой сетевизацией, но и механизм его политического оформления и репрезен­тации, являющийся основой деятельностью государств на мировой арене.

Целесообразно в складывающихся глобальных условиях ввести по­литологическую категорию «глобальной легитимности», предварительно определяемой как восприятие политической власти той или иной страны, правомочной осуществлять внешнеполитические и внешнеэкономические действия, в том числе, и связанные с принятием решений о распоряжении различными ресурсами за пределами своей национальной территории.

Глобальная легитимность может быть разделена на «полную», долго­срочную свои части, что является, безусловно, категорией международ­ного права и выходит за рамки нашего исследования, и «операционную» легитимность, то есть, складывающуюся в результате действий отдельных государств и групп государств, международных и/или надгосударственных институтов, реализующуюся только в сфере текущей политики и не имею­щую безусловной правовой универсальности. Политика США направлена на подмену, а в перспективе — и на полную замену классической глобальной легитимности, реализуемой в рамках единого понимания и толкования международного права, операционной, присвоив себе (напрямую и через и контролируемые международные институты) функции определения этой легитимности и последующей политической (на деле — политико-инфор­мационной) легитимизации соответствующей политической системы, даже если она не соответствует формальным требованиям, применяемым к понятию «государство».

Автор выдвигает следующую гипотезу:

Глобальные трансформации, наблюдаемые нами в системах глобальной экономики и результирующие в мировую политику с точки зрения роли и места ключевых глобальных институтов, приводят к кризису понятия «международная легитимность» в отношении государств. Это накладыва­ется на принципиально большую степень манипулятивности в политике и особенно экономике [5], причем как на макро-, так и на микроуровне, формируя пространство гибридных рисков, в рамках которого разделение рисков на внутренние и внешние приводит к нарастанию организационной неэффективности и запаздыванию реакций. Ключевая проблема глобаль­ного развития, таким образом, может быть определена, как возникновение эффекта «новой глобальной» легитимности, становящейся нарастающе контекстной и все
более зависящей от степени социально-политической репрезентативности системы власти[4]. Реальный, глобально операционно пригодный национальный суверенитет начинает все больше зависеть от внутренних факторов, прежде всего, факторов социальной и социально-по­литической устойчивости, нежели от внешних юридических институтов, механизмов и процессов. Для России это обстоятельство обостряется еще больше за счет сращивания внутренних и внешних вызовов развития страны и неадекватности современной пространственной архитектуры потребнос­тями текущего геоэкономического развития.

Глобальная операционная легитимность превращается в каскадируе­мый эмоционально окрашенный нарратив, когда рациональные факторы формирования (генезиса) играют подчиненную роль по сравнению с ком­муникационно репрезентируемой социальной средой. Ключевым фактором развития феномена «операционной легитимности» становится то пространс­тво, в котором оно развивается, то есть, — современное информационное общество, основанное на глобализированных каналах коммуникаций[5]. Не исключено, что стратегической целью США является размывание понятия «легитимность» до стадии превращения его в политико-коммуникационное понятие. И противодействие этому процессу только с использованием пра­вовых инструментов и аргументов в складывающейся глобальной ситуации становится, как минимум, недостаточным.
Ключевым риском для России в мире становится возникновение при­нципиальной возможности глобальной делегитимизации с использованием
внутренней социально-политической деструкции и фактора общественной нерепрезентативности государственной власти.
 
Проблема формирования нового, более комплексного понимания гло­бальной легитимности, выходящее за рамки юридической трактовки понятия и будет в существенно большей степени опираться на внутреннюю социаль­но-экономическую устойчивость, давая возможность более эффективного глобального маневрирования. Для России это означает, с одной стороны, нарастающие ограничения возможностей легитимизации своих глобальных геополитических (и геоэкономических) претензий (запросов) через ранее сложившуюся систему международного права и соответствующих институтов. Думается, это уже стало очевидным для российской политической элиты. С другой стороны, возникает ситуация принципиальной неразделимости внутренних и внешних рисков безопасности и развития России, системной увязанности глобальной легитимности нашей страны, как ключевого игрока в глобальной политике, и ее внутренней социальной и социально-политической устойчивости, степени социальной репрезентативности ее элиты и власти.

Антироссийская пропаганда как многослойное явление


Применительно к России проявляются несколько специфических про­блем, обостряющие проблему глобального государственного суверенитета и легитимности. Часть этих проблем является следствием текущих поли­тических процессов, отражающих переход взаимоотношений России со странами «коллективного Запада» от конкуренции к конфронтации, то есть от «торговли» по частностям к модели взаимоотношений, близкой в настоящее время к модели «игры с нулевой суммой», но эти специфические проблемы в существующих глобальных условиях могут приобрести статус мировых тенденций. Тем не менее, большинство факторов, оказывающих влияние на положение России и перспективы ее восприятия в мире, как клю­чевого игрока, являются специфическими проявлениями общеглобальных процессов и тенденций. Перечислим ключевые тенденции, оказывающие влияние на пространство мировой политики и возможности суверенной российской внешней политики.

• Глобальная экономическая и военно-политическая ситуация развивается по линии усиления попыток дискредитации государственного суверенитета как такового, и народа, как источника легитимности политической системы, что является отчасти следствием инерции глобализации [6] и кризисом глобализма, как модели развития, но, отчасти — результатом трансфор­мации моделей взаимодействий ключевых государств мира. В частности, ключевым фактором, приводящим к эрозии принципов государственного суверенитета, является переход к построению глобальных политических и экономических коалиций вокруг ключевого игрока, что противоречит принципам формальной геополитической равноправности, характерным для глобального развития в последние 35 лет[6]. В этом смысле, говорить о новой архитектуре глобальной политики, как о некоей версии Вестфальской системы, было бы ошибочно.
  •  Главным источником таких процессов выступают США и их поли­тические сателлиты, но такому развитию ситуации способствуют и гло­бальные экономические процессы, а также деятельность наднациональных политических структур (например, Еврокомиссии), стремящиеся перенести экономическую наднациональность в политическое пространство. Ключе­вым фактором такого подхода является то обстоятельство, что источником глобальной легитимности является международное признание (на практи­ке, — признание со стороны «коллективного Запада»).
  •  Современную ситуацию можно определить как попытку «набора прецедентов», причем «качество», то есть, публично-политическая леги­тимность такого рода «прецедентов» не имеет принципиального значения для инициаторов процесса. Речь идет о том, что процессы глобализации американского внутреннего законодательства начинают распространяться на аспекты международного права, определяющие пределы государственного суверенитета. Казус Венесуэлы говорит о готовности США действовать в этом направлении даже в условиях реального появления риска перехода политической игры в военный конфликт.
  •  Все это происходит на фоне глобального деклассирования ключевых социально вовлеченных слоев развитых индустриальных, предпостиндус- триальных и постиндустриальных государств мира и формирования моде­лей структурирования соответствующих обществ на иной модели, нежели отношение к собственности и в целом к экономическим процессам[7]. Встает естественный вопрос: насколько десоциализированные массы населения могут быть источником реальной, операционной легитимности государства и государственной власти, проявляемой в процессе глобальной политики и глобальной экономической конкуренции. Не говоря уже о том, что такого рода деклассированные слои являются естественными объектами средне­срочных политических манипуляций (Украина, страны Латинской Америки, страны Восточного Средиземноморья, не сумевшие осуществить вторую промышленную и догоняющую социальную модернизацию).
  •  Внутренняя ситуация в России оценивается конкурентами России и на Западе, и на Востоке как сложная и неустойчивая, а российская элита, как слабая, коррумпированная и готовая на компромисс с Западом на условиях Запада. Информационно-политические манипуляции рассматриваются как целесообразный и относительно эффективный инструмент лишения России свободы маневра. И это стимулирует действия экономических конкурентов России, направленные на сужение возможностей ее маневра.
  •  Информационные манипуляции по демонизации России имеют неко­торый успех, создавая сложности и в Евразии, и особенно за ее пределами, негативно отражаясь на инвестиционной привлекательности России. По­пытки контрпропаганды зачастую еще больше актуализируют эти риски, как это, например, произошло с попытками информационной контригры России по «делу Скрипалей» [9], но, во всяком случае, позитивного по­литико-экономического результата не дают. Есть признаки переноса по­литики демонизации России на информационно-политические площадки крупнейших стран развивающегося мира (Иран, Бразилия, некоторые исламские государства и т.д.). Россия со своей стороны пока не попыталась обозначить комплексный образ будущего, продолжая оставаться даже в пропагандистской парадигме в модели «скорректированного» или «справед­ливого западничества», не вполне осознавая, вероятно, что западничество, как таковое, как идеологическая парадигма начинает «выгорать», хотя и сохраняется, как источник позиции о необходимости реализации принци­пов «ограниченного суверенитета» в условиях глобализации по различным гуманитарным соображениям.
  •  В качестве инструмента, ограничивающего возможности дальнейшей активной политики России, со стороны Запада начинает просматриваться не только «расшатывание ситуации» с использованием дружественных элитных групп, но и глобальной делегитимизации России как ключевого игрока во внешней политике. Эта линия включает в себя существенный блок обвинений, связанных с принципиальной легитимностью поведения России во внешней политике, причем по вопросам, напрямую связанным с проблематикой легитимизации политической власти (вмешательство в выборные процессы в различных странах «коллективного Запада»). То есть, Россия позиционируется как страна, препятствующая реализации на­циональных возможностей политически репрезентативной легитимизации систем власти. На этом фоне происходит системное наращивание степени интрузивности вмешательства Запада в процессы, связанные с легитими­зацией российской власти, переход к прямой делегитимизации выборного процесса как такового, за счет его интернационализации [10].
Констатируем, что России навязано комплексное политическое проти­воборство, ключевым компонентом которого стали не столько тактические пропагандистские действия, сколько возможность размывания с  коммуникационных инструментов восприятия внешнеполитических действий России как легитимных сперва на международной арене, а затем и внутри страны. Это должно предельно усложнить встраивание России в ключевые глобальные геоэкономические тенденции и доступ к перспектив­ным центрам экономического роста, а в более далекой перспективе — создать условия для осуществления социоконструктивистских действий, направ­ленных на закрепление и политическую репрезентацию складывающихся расколов в российском обществе.

Вместо заключения: синергичность вызовов — синергичность ответа


На сегодняшний день мы наблюдаем энергичные попытки США через разновекторные информационные кампании обеспечить начало процесса операционной делегитимации России как государства, выступающего за сохранение существующих принципов международного права. Пока России не удалось сформировать вокруг себя полноценной коалиции, противосто­ящей политике США по размыванию принципов глобальной легитимности и суверенитета. Подобную ситуацию сложно назвать изоляцией, тем не менее она демонстрирует политическую сложность положения России, стремящейся действовать в рамках классической политики защиты меж­дународного права.

Одиночество России в борьбе за суверенитет является продолжением ее политического положения в контексте ключевых процессов глобально­го развития[8]. Это одиночество политической силы, ограниченной в своем геополитическом маневре структурными и пространственными обстоя­тельствами. Россия, будучи жестко иерархической системой, выступает объектом экспансии и давления сетевых структур. Одновременно она, по своей экономической природе — классическое общество-система индуст­риального модерна, социально несет внутри себя элементы и постиндуст­риального общества, и анклавы с явным вектором на архаизацию, ставшую результатом глубокой деиндустриализации 1990-х — начала 2000-х годов и соответствующей десоциализации значительных масс населения.

Нельзя, впрочем, не отметить, что неудача России в формировании коалиции за сохранение базовых норм международного права связана не только со степенью агрессивности поведения США, но и с тем, что амери­канцы опираются на объективно существующие в глобальной политике факторы: ожидание возникновения новой глобальной политической и эко­номической архитектуры, в рамках которого многие традиционные нормы международного права будут «обнулены». Россия пока не вписывается в структуру современных геополитических и геоэкономических процессов, что в условиях виртуализации и «твиттеризации» глобальной политики создает значимые среднесрочные риски[9].

Россия слишком сильна и слишком стремится к независимой внешней политике и внутреннему суверенитету, чтобы стать частью одной из оформ­ляющихся коалиций, действующих на базе, как уже говорилось, «усеченного суверенитета», во всяком случае, в качестве единого централизованного го­сударства. Но пока слаба, чтобы стать ядром собственной коалиции, если не считать возможности формирования коалиции в пространстве постсоветской Евразии, что может быть связано с чрезмерными издержками и ресурсными затратами при неочевидном, а, как минимум, непропорциональном резуль­тате.

Архитектура внутреннего экономического пространства не позволяет эффективно бороться за встраивание в наиболее значимые региоанализи- рованные центры экономического роста. При этом отсутствие внутреннего консенсуса, который бы заменил и, при наилучшем сценарии, упрочил бы «крымский консенсус», а также наличие очевидных факторов социального и даже социально-регионального расслоения делают применение против России стратегии «селективной легитимности» практически оправданным, как минимум для ограничения потенциала российских властей для активных действий на мировой арене.

Принцип «селективной легитимности» уже давно апробируется «коллек­тивным Западом» выходя за рамки операционного «двойного стандарта» и превращаясь в важнейший глобальный политический инструмент управления трансформациями [13, с. 132]. Но «венесуэльский прецедент», как модель «ситуативной международной легитимности» на базе социального раскола, может создать совершенно новую основу подрыва легитимности власти на базе выявления, организационного структурирования, возможно, на базе коммуникационных технологий и последующей глобальной политической репрезентации через контролируемые США глобальные каналы коммуника­ций ситуативных легитимных политических или даже социальных групп, в качестве формально конкурирующих систем по отношению к той или иной государственности, не исключая и российскую[10].

В отношении России Запад близок к переходу к модели комплексного экономико-политического сдерживания с элементами сдерживания военно­политического [14] (носившего в период «холодной войны» наименование containment), которая предусматривает в качестве интегрального компонента разрушение внутренней социально-экономической, а как результат, и со­циально-политической устойчивости российской государственности. Это приводит к операционной делегитимизации государственности, возможно, как и в конце 1980-х годов — с формированием системы политического двоевластия и конкуренции легитимностей, но в гораздо более динамич­ном глобальном контексте и на существенно более эффективном уровне коммуникационных манипуляций, используя упомянутый выше фактор существования «параллельной России», которую с использованием сов­ременных манипулятивных методов вполне можно трансформировать из чисто социального явления в политическую действительность.

Ключевым выводом из проведенного анализа, вероятно, следует считать констатацию принципиального усложнения формирования государствен­ной легитимности. Принципиально важным в этой связи является вывод российского исследователя Ю.А. Веденеева о том, что источником права, а соответственно, — и легитимности, причем не только внутренней, но и внешней должны быть не только формалистические нормы, но и целый комплекс обстоятельств:

«Правогенез — симбиоз социогенеза и культурогенеза или совместного развития систем нормативных практик и систем исторических языков пред­ставлений о должном или недолжном порядке социальных отношений. Право определяет себя не только тем, что является его предметом, но и в том, что и как оно воспринимает в качестве своего предмета» [15, с. 9]. Правогенез в современных информационных условиях будет осложнен особенностями глобального развития информационного общества и его страновых вариантов и степенью деструктивности, формирующихся там процессов.

С этих позиций пространственное развитие России, о котором много говорят в настоящее время и которое должно способствовать преодолению неадекватности структуры внутренней экономики России перспективной архитектуре глобальной экономики [16] и обеспечить устойчивое под­ключение экономики России к наиболее важным центрам регионализиро­ванного экономического роста, должна рассматриваться как средство не только экономической, но и социальной модернизации, создавая вокруг новых экономических пространств новые социальные и социально-политические международных институтах, то есть, источником легитимности были внешние, прежде всего, поли­тические обстоятельства, а не внутренняя социально-политическая консолидация и формирование репрезентативной политической системы. Повторение этой модели в обратном порядке с поправкой на позицию России и КНР происходит сейчас в отношении Венесуэлы. В дальнейшем эта модель «об­ратной глобальной легитимизации» может быть еще более развита за счет коммуникационно-манипу- лятивных инструментов и без оглядки на глобальные правовые и политические институты.

пространства, являющиеся источником легитимности для политической власти через гражданскую активность, сопряженную с результативной эко­номической деятельностью, а не концентрирующуюся только в пространстве социальных коммуникаций.

Пространственное развитие России только тогда может считаться эф­фективным и осмысленным, если оно обеспечивает укрепление и пространс­твенное расширение (пространственная манифестация, если говорить в терминологии коммуникативистики) нового социально-экономического консенсуса, становясь одним из важнейших источников легитимности власти, причем одновременно обращенным и внутрь России, минимизируя возможности социальных манипуляций, так и во внешнее геополитическое и геоэкономическое пространство, укрепляя глобальную легитимность нашей страны. Пространственное развитие является инструментом расширения зоны присутствия не только современных и легализованных экономических отношений, но также и пространства современного «гражданского общества» в различных его проявлениях, сформированного вокруг экономических процессов и до известной степени защищенных от внешних информаци­онных манипуляций.

В то же время встает вопрос о необходимости адаптации нормативно­правовой базы к новому комплексному подходу к управлению внутренним развитием в контексте внешних (политических и экономических) рисков и вызовов. И это — большая задача, требующая отказа от ранее распростра­ненных стереотипов, в частности, о критичности соблюдения формальных норм международного права для получения операционной легитимности и о необходимости подкреплять внутреннюю, вернее, внутренне сформи­рованную легитимность через одобрение.

Список литературы
  1.  Валлерстайн И. Миросистемный анализ. Введение. Пер. с англ. / Вступи­тельная статья и приложения Г.М. Дерлугьяна. Изд. 2-е, испр. М.: УРСС: ЛЕНАНД, 2018. 304 с.
  2.  Шваб К., Дэвис Н., Технологии четвертой промышленной революции. Пер. с англ. М.: ЭКСМО, 2018. 320 с.
  3.  Стиглиц Дж. Великое разделение. Неравенство в обществе или Что делать оставшимся 99% населения. Пер. с англ. М.: Эксмо, 2016. 480 с.
  4.  Кастельс М. Власть коммуникации. Пер. с англ. М.: Издательский дом «Высшая школа экономики», 2016. 564 с.
  5.  Акерлоф Дж., Шиллер Р. Охота на простака. Экономика манипуляций и обмана. Пер. с англ. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2017. 320 с.
  6.  Фукуяма Ф. Угасание государственного порядка. Пер. с англ. М.: Изда­тельство АСТ, 2017. 704 с.
  7.  Шереметьев Д.В. Мегатренды развития современной миросистемы и инте­ресы безопасности России // Власть. № 1. 2019. С. 133-141.
  8.  Стэндинг Г. Прекариат: новый опасный класс. М.: Ад Маргинем Пресс,
  1. 328 с.
  1.  Манойло А.В. «Дело Скрипалей» как операция информационной войны // Вестник Московского государственного областного университета (электрон­ный журнал). № 1. 2019. URL: www.evestnik-mgou.ru Цитируется по: Блог Андрея Манойло. Режим доступа: https://wwwandreymanoylo.com/single- post/2019/03/17/Дело-Скрипалей?fbdid=IwAR1BHTi9srOuHNXetwHbI JrZ9IRAjfH0jxoT1fn1T2-STycB_z3sP0OyFJg. Дата обращения: 20.04.2019.
  2.  Манойло А.В., Авдеева Н.В., Лавринов Б.Б. Внешнее вмешательство в выборы как угроза безопасности Российской Федерации // Гражданин. Выборы. Власть, № 3. 2018. С. 58-91.
  3.  Сурков В. Одиночество полукровки // Россия в глобальной политике. Электронный ресурс. 9 апреля 2018 года. Режим доступа: https: //global affairs. ru/global-processes/odinochestvo-polukrovki-14-19477. Дата обращения: 03.04.2019.
  4.  Кордонский С. Промысел и бунт. Вместо бизнеса — промысел, вместо статистики — наблюдения: Социолог Симон Кордонский о параллельной России // Яндекс-Дзен. CODA. Электронный ресурс. 15 марта 2018 года. Режим доступа: https://zen.yandex.ru/media/codaru/promysel-i-bunt- 5aaa2184a8673145f483cacd. Дата доступа: 04.04.2019.
  5.  Ежов Д.А. Демократические выборы и референдумы в условиях трансформа­ции мирового порядка // Гражданин. Выборы. Власть. № 3. 2018. С. 123-135.
  6.  Dobbins Shatz H., Wyne A. Russia Is a Rogue, Not a Peer; China Is a Peer, Not a Rogue. Different Challenges, Different Responses // Rand Corporation: Perspectives. Expert insights on a timely policy issue. October 2018. Режим доступа: https://www.rand.org/pubs/perspectives/PE310.htmhfbclidMwA R1BJ3ut8KG2CS3waVfrfjuM_cZyDrmippcMEP28qH79jwP4qCJV99SGA sc. Дата обращения: 10.03.2019.
  7.  Веденеев Ю.А. Эпистемология права: между догматическим наследием и языком новой аналитики // Гражданин. Выборы. Власть. № 1(11). 2019. С. 17-41.
  8.  Евстафьев Д. Постглобализация и пространственное развитие России // Эксперт. № 14 (1114). 1-7 апреля 2019 года. С. 70-75.
 
[1] «Четвертая промышленная революция» является зонтичным термином, объединяющим кластер технологий, приводящих к существенному изменению как операционной составляющей экономичес­ких процессов, так и социальной составляющей [2]. Ключевым фактором становится изменение роли и места человека и рабочей силы (трудовых ресурсов) в экономических процессах, а следствием — из­менение сути человека, как социального организма, а возможно, как биологической единицы.
[2] Ключевым фактором развития современного информационного пространства становится при­нципиальная возможность существования социо-коммуникационных институтов, дающих возмож­ность аффилирования с тем или иным общественным (общественно-значимым) процессом, в том числе, и геополитическим без прямого участия общества. Это принципиально меняет существующее понимание принципов социального вовлечения, как основы политического процесса и политической легитимности. С учетом того, что все основные каналы глобальных коммуникаций контролируют­ся США, возникают практически неограниченные возможности для управления социо-коммуника- ционными институтами, способными использоваться в глобальной геополитике (например, «Белые каски»), а в перспективе — для формирования системы «конкурирующих международных легитим­ностей» (через, например, перехода от выборов к интернет-опросам, как источникам директивных ре­шений).
[3] Классическим примером такой дезинформации является информационная манипуляция с со­зданием, вбросом и последующим поддержанием информационного фейка, связанного с падением Триполи в ходе гражданской войны в Ливии, осуществленный телеканалом «Аль-Джазира». Но глав­ная черта такой манипуляции — сугубо прикладной характер и расчет на моментальный или близкой к моментальному эффект.
[4] «Казус Венесуэлы», связанный с возникновением ситуативного двоевластия, что не является революционным феноменом, в сочетании с ситуативной политической и операционной легитимнос­тью (доступ к находящимся в системе глобальной экономики финансовым ресурсам в зависимости от аффилированности с той или иной системой неполной глобальной легитимности), что является отно­сительно новым фактором развития глобальной политики и экономики, ждет своего междисципли­нарного исследования с использованием комплексных методологических подходов. Во всяком случае, феномен конкурирующих в глобальном пространстве «легитимностей» — а именно так взаимодейс­твуют с внешним миром Н. Мадуро и Х. Гуайдо — может оказаться важнейшим феноменом транзитной политической системы.
[5] Особенностью этих каналов является то, что они в основном развиваются в правовом пространс­тве, сформированном на базе американского законодательства, к глобализации которого США при­лагают существенные усилия на государственном уровне. Иными словами, по сути, операционная легитимность, в том числе операционная легитимность государств, определяется в пространстве, регу­лируемом во многом американским внутренним законодательством и отражающим внутриамерикан- ские политические процессы.
[6] Называемыми рядом авторов «мегапартнерствами» [7, с. 137], такие объединения представляют собой разностатусные коалиции (даже ЕС является таковой), сформированные вокруг военного, по­литического или инвестиционного потенциала лидера, и черпающие свою глобальную легитимность из партнерских отношений с таким лидером. «Мегапартнерства», как система геополитических отно­шений, принципиально предусматривают размывание, как минимум, отдельных компонентов нацио­нальной легитимности.
[7] Примером попыток такого неэкономического структурирования является концепция прекари- ата, содержавшая в себе не только идею неограниченной социальной мобильности, то есть, экономи­ческого оправдания пауперизации и деклассированию, но и концепцию «резидентства» в противовес концепции гражданства. А это, по крайней мере, в первичной форме, обозначало идею различного до­ступа к политическим инструментам, то есть, к возможностям участвовать в легитимизации власти. [8, с. 275]. Президентство же может быть интерпретировано, как некая форма «экономического под­данства», что принципиальным образом меняет механизм и суть легитимизации политической власти.
[8] Цивилизационное «одиночество», о котором говорит В. Сурков [11], безусловно, является объективным фактом глобального развития, но отражает ситуативно сложившийся феномен, про­явившийся в момент максимальной концептуальной и цивилизационной атомизации пространства глобальной политики, когда ни у одной масштабно значимой силы просто не сформировалось полно­ценного образа будущего и утрачивался «образ настоящего».
[9] О феномене «параллельной России» в социальном плане убедительно говорит С. Кордонс- кий [12], но этот социальный феномен имеет своим истоком конкретные экономические процессы, характерные не только для России, но и для других стран, например, с тем же успехом мы можем гово­рить о «параллельных США», но проявляется не только в «параллельности» социальной жизни, но и формировании особых механизмов взаимодействия социального пространства и политической среды, одной из которых становится эмансипирование общества от политических процессов при резком по­вышении их информационной доступности.
[10] Важным обстоятельством является история признания Российской Федерации правопреемни­ком СССР в международных органах, произошедшая преимущественно по политическому решению при спорных правовых обстоятельствах. Легитимизация российской власти до принятия Конститу­ции 1993 года происходила по факту признания Российской Федерации правопреемником СССР в международных институтах, то есть, источником легитимности были внешние, прежде всего, поли­тические обстоятельства, а не внутренняя социально-политическая консолидация и формирование репрезентативной политической системы. Повторение этой модели в обратном порядке с поправкой на позицию России и КНР происходит сейчас в отношении Венесуэлы. В дальнейшем эта модель «об­ратной глобальной легитимизации» может быть еще более развита за счет коммуникационно-манипу- лятивных инструментов и без оглядки на глобальные правовые и политические институты.

Источник
18.06.2019

Евстафьев Дмитрий






Обсуждение статьи



Ваше имя:
Ваша почта:
Комментарий:
Введите символы: *
captcha
Обновить

Вверх
Полная версия сайта
Мобильная версия сайта