4.

От восхода до заката

сам не свой ходил Росток,

будто слышал зов куда-то,

а куда – понять не смог.

Выпил меру самогона –

ни в какую не берет,

не берет, и нет резона

заливать его в живот.

С кем тоскою поделиться,

получить в ответ совет?

Много лиц, но только – лица,

пониманья в лицах нет.

У людей одни заботы:

чтобы вовремя вспахать,

чтоб колхозные работы

со своими совмещать.

Посевная, косовица,

жатва – круглый год страда,

и нельзя остановиться.

Льется время, как вода.

 

Глава 2

1.

Льется время... Век двадцатый

отплясался на стране,

и стоят все те же хаты,

поредевшие вдвойне.

В хатах тихо меркнут люди,

обнищавшие втройне,

и не знают, что же будет

в их деревне, в их стране.

Войны, ссылки, труд дешевый,

принужденье и обман,

как тяжелые оковы,

крепко спутали крестьян.

Ни вздохнуть, ни просветлиться,

на Москву – тяжелый взгляд,

словно враг засел в столице

и ничтожит все подряд...

Но страшней, чем пораженье,

хуже хаоса в стране –

злое, тихое вторженье

в душу русскую извне

Постепенно, год от года

все подлее и сильней

заражение народа

грязью новых смутных дней!

2.

Кто их звал? Газеты звали,

и теперь уж треть села

тех, кто долго разъезжали

в тщетных поисках угла.

Поначалу осмотрелись,

получили «стол и дом»,

и – понравилось, пригрелись,

но не стали жить трудом.

Словно мусор в полноводье,

их несло, и принесло –

непонятное «безродье»

в наше русское село.

Ничего им здесь не свято –

ни родных тебе могил,

ни сестры тебе, ни брата,

и живи, как раньше жил.

Раньше пил – и здесь не бросишь,

где-то крал – кради опять!

Что ты вспашешь? Что накосишь?

Не приучен ты пахать!

Как-то быстро и беспечно

мой народ к тебе привык,

и к твоим похмельям вечным,

и к повадкам, и язык

твой блатной не режет слуха,

и тебе же продает

полунищая старуха

самогон, и тем живет.

Но никто не ужаснется

и руками не всплеснет,

и безумью поддается

всеми брошенный народ.

Никого не удивляет

то, что даже бабы сплошь

по неделям запивают,

унося последний грош...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В плодородные угодья

заселяется сорняк.

Тихо делает «безродье»

то, чего не может враг.

3.

Сколько ж это будет длиться –

молодой, в расцвете лет,

не нашел опохмелиться

и покинул белый свет?

И при всем честном народе

в борозду, к земле упал.

Был ты весел, всем угоден...

Но ушел... Сгорел... Пропал...

А вослед тебе, без счета,

души новые летят...

Что потом, в конце полета?

Что там? Рай? Иль снова ад?

Неприкаянные дети,

без тепла и без царя

вы помыкались на свете

и ушли. За так. Зазря.

Без креста, без покаянья,

и кому теперь нужны

ваши мысли и страданья,

ваши слезы, ваши сны?

Слез Россия не считает –

все века в слезах живет...

Но уже заметно тает

несгибаемый народ.

 

Глава 3

1.

Средь густых лесов посеян,

за селом Петровский Скит

хутор деда Федосея

в одиночестве стоит.

Редко здесь бывают люди,

с давних пор заведено –

только филин деда будит,

только ель стучит в окно.

Нелюдимым, отрешенным,

без зарплат и без аптек,

по другим – своим законам –

прожил он свой долгий век.

Про него судачат много,

языками нёбо трут:

или очень верит в Бога,

или он колдун и плут?

Ничего не зная толком,

кто-то брякнул, что не раз

дед прикидывался волком

и скулил в полночный час...

Как же глупо Федосея

в злых деяниях винить,

если вся твоя Расея

начинает к ночи выть!

От безвыходности постной

бьется в стену головой

и несется в черный космос

тихий, скрытый, черный вой.

2.

День прошел. И почему-то –

лежа, глядя в потолок,

вдруг решил сходить на хутор

опечаленный Росток.

Сон ночной его терзает,

сон покоя не дает.

– Может, дед хоть что-то знает,

может, дед чего поймет?

Кубик – пёс, душа родная,

подскочил, вильнул хвостом,

и, друг дружку охраняя,

в темный лес пошли вдвоем.

А в лесу, ну как живые,

то вздыхают, то скрипят

вековые, смоляные

сосны ноченьку не спят.

Перепуганная птица

из-под ног, взлетев, орет,

– Фу ты, ё, – Иван храбрится,

бедный Кубик чуть идет.

Наконец и хутор. Вот он –

дом, а в доме тусклый свет,

будто ждет и сам кого-то,

сам не спит столетний дед.

Приготовился для встречи –

двери настежь, свет в проем,

– Добрый вечер!

– Уж не вечер!

Заходите с Богом в дом!

Дверь закрылась за Иваном,

и в глаза ему глядит

дед в рубахе домотканой

с медным Спасом на груди.

Борода – белее мела,

ясный взгляд из-под бровей...

И Иван глядит несмело,

как живет затворник сей.

Печь в побелке, всюду чисто,

все отмечено трудом,

и неведомый, душистый,

запах трав укутал дом.

Мирно теплится лампада,

ряд иконок в рушнике –

все по-русски, все как надо

и в избе, и в старике.

Отлегли с души тревоги,

все как будто ничего...

Молвит дед: «Теперь, с дороги

выпьешь чаю моего!»

Подает Ивану кружку,

и Иван, одной рукой,

поудобней взяв за дужку

раз глотнул! глотнул другой!

Что случилось, непонятно,

но буквально с двух глотков

повернулась жизнь обратно –

в юность, в детство,

в глубь веков!

Вкус невиданный и редкий,

запах сотен, тысяч трав

уносил к далеким предкам,

душу трепетом объяв.

Не Россия – Русь Святая

открывалась все ясней,

благолепие являя

мужику из наших дней!

...И заныло, застонало,

болью сердце изошло –

Вот чего оно искало!

Вот бы где себя спасло!

Но давно пути закрыты

в тот святой, забытый край, –

проживай, как раб забитый,

как собака – умирай!

И сидит, ошеломленный,

«обокраденный» Росток –

жил всю жизнь всего лишенный,

и не знал, чего он мог!

И не знал, какие силы

потерял народ его,

потому что хитро скрыли

в «Богоносце» – Божество.

Два глотка – такая малость,

трав целебных волшебство,

но в Иване не осталось

от Ивана ничего!

3.

– Ты пришел просить совета,

тихо начал Федосей-

что придешь, я знал про это,

был мне знак на случай сей.

Коль ты здесь, то слово в слово

слушай все, что знаю я...

Род твой суть – Петра Ростова,

от него пошла семья.

Кто он – мы уже не знали,

это – тьма веков хранит,

но селу названье дали

в честь него – Петровский Скит.

Говорят, что все Ростовы

ростом были велики,

лошадиные подковы

гнули эти мужики!

Толк в крестьянстве понимали,

жили Верой и трудом,

и Отечество спасали,

если враг врывался в дом.

Божий крест несли со всеми...

Кто же думал, что потом,

изойдет Ростовых племя, –

станет пьяненьким... Ростком!

Дед вздохнул. Иван смутился,

низко голову склонил,

а на улице томился

бедный Кубик. И скулил.

– Сон я видел...

– Разумею,

что Господь тебе явил

бой Георгия со Змеем –

бой святых и черных сил!

Прожил ты почти полвека

И не знал, что каждый час

бой идет за человека,

бой за каждого из нас!

Бой все явственней и злее –

Тьма на Свет сбирает рать,

но когда повергнут Змея,

где ты будешь обитать?

Ты! Иван, себя забывший!

Бивший бедную жену!

Никудышный, все пропивший,

шел ты медленно ко дну!

Заплутался, загрешился,

но Господь тебя смирил –

спьяну ты руки лишился,

той руки, которой бил!

Так теперь всю жизнь влачиться,

в одиночку куковать,

ни работать, ни креститься,

и родных не приласкать...

/ Мнение автора может не совпадать с позицией редакции /