А.В. Апанасенок: «Немцы» и «Русь»: образ европейцев в народной религиозной культуре России XVIII – начала XX в.
В работе анализируются особенности восприятия европейцев и европейской культуры широкими массами россиян в XVIII – начале XX в. Автор объясняет причины появления и стойкости скептического отношения к «западу», обращаясь к религиозно-культурным факторам формирования российской ментальности.
Одной из имманентных особенностей отечественной массовой культуры является противопоставление себя Западу. Традиции противостояния западноевропейской цивилизации («Европе») в политических, экономических, религиозных вопросах уходят в глубь веков, периодически актуализируясь. Несмотря на попытки европеизации, не раз предпринимавшиеся с конца XVII в., российское общество постоянно – в большей или меньшей степени – ощущало чуждость по отношению к западным соседям (именно это чувство чуждости, «инаковости» выразил Н.Я. Данилевский в своей теории культурно-исторических типов). В периоды обострения противоречий (как в настоящее время, например) нередко можно услышать мнения о том, что конфронтация с Западом – «удел России», а дух российской культуры принципиально отличен от духа европейской цивилизации.Взвешенный ответ на вопрос об оптимальных способах взаимодействия с Западом и возможностях использования западного опыта может быть дан на основе научного осмысления проблемы взаимовосприятия отечественной и европейской культур. В отечественной историографии эта проблема (находящаяся в междисциплинарном поле культурной истории, исторической антропологии, социальной психологии) изучена довольно слабо. В 1990-е – 2000-е гг. Институтом российской истории была выпущена серия сборников статей со сквозной тематикой «Россия и Европа: проблемы взаимовосприятия народов, социумов, культур» (ответственным редактором в большинстве случаев выступал А.В. Голубев). Появление этой серии, несомненно, стало важным шагом на пути разрешения вопроса о том, как россияне смотрели на окружающий мир и как мир смотрел на них на протяжении последних трёхсот лет. Научной разработке той же проблематики способствовал также выход отдельных публикаций Н.А. Ерофеева [9, с. 1 – 320], С.В. Оболенской [13, с. 161 – 185], Ю.И. Игрицкого [10, с. 161 – 185] и некоторых других исследователей. В целом же объем публикаций, посвящённых научному анализу исторических предпосылок отношения русских/россиян к западной культуре, до сегодняшнего дня остаётся небольшим. При этом, как ни странно, наименее освещённым оказался вопрос о влиянии религиозного фактора на формирование образов «Европы» и «европейцев» в сознании наших предков. В исторической литературе, конечно, часто встречается констатация отношения русских к европейцам как «басурманам» или «еретикам» (особенно относительно XV – XVII вв.), однако вопросы о том, насколько характерным такое отношение оказалось для имперского периода истории России, какую роль оно сыграло в отношениях России с западными соседями, не получили основательного научного анализа.
Автор статьи, конечно, не претендует на решение этих серьёзнейших вопросов, но при этом предлагает штрихи, полезные для понимания особенностей отношения среднестатистических подданных Российской империи к иностранцам из Европы. Ввиду того, что религия была одним из основных факторов формирования общественного сознания по меньшей мере до начала XX в., внимание в работе будет сосредоточено на месте европейцев в религиозной «картине мира» россиян.
Говоря о религиозно-культурных корнях скептического отношения к европейцам, можно заметить, что они уходят в эпоху укрепления на Руси христианства в его восточном, византийском варианте. Об этом можно судить на основании ряда древнерусских произведений. Например, в знаменитом «Хождении игумена Даниила» (древнейшем русском описании паломничества в Святую землю) относящемся к XII в. проскальзывает пренебрежительное отношение к католическому духовенству. «Начали вечерню петь на гробе [господнем — А.А.] попы православные, и черноризцы, и все духовные мужи … латиняне же в великом алтаре начали верещать по-своему» [15, с. 107]. В большинстве религиозных произведений с эсхатологическими мотивами, распространённых в средневековой Руси, рай располагается на востоке, а ад - на западе. Так, в «Слове о видении апостола Павла», чтобы попасть в ад, надо из рая лететь вниз, на запад, к основанию неба, где течёт река Окион, обходящая вселенную, а уже за ней находится ад [8, с. 356 – 375].
По мнению известного историка русской церкви А.В. Карташёва, причиной скептически-враждебного отношения русских к Западу стало влияние Византии. Согласно его мысли, на Руси под влиянием греков была воспринята крайняя форма осуждения всего «латинского» [17, с. 13]. Думается, что здесь действовали и другие факторы, среди которых: необходимость противостоять экспансии Запада физически и духовно (можно вспомнить позицию Александра Невского), сохранение восточнославянской идентичности, а с XV в. – и стремление молодого государства самоутвердиться, противопоставляя себя сильным, но недружественным соседям. Последнее выражалось в разных ипостасях, в том числе и на уровне прививаемой религиозной культуры. Именно в XV в. крайняя форма неприятия «латины» окончательно утверждается в Московском государстве. После взятия турками в 1453 г. Константинополя, греческая православная церковь пришла в упадок. Москва провозгласила себя духовной наследницей Византии, «третьим Римом». Её новая роль была закреплена и легендой о происхождении великих князей владимирских от римского императора Августа, и династическим браком Ивана III с Софьей Палеолог, и избранием русского митрополита, преемника Исидора, без согласия Константинополя. С конца XV в. Россия рассматривала себя как единственную защитницу православия на Востоке и от «басурман», и от «латинян» («кальвинов»).
Из церковно-политической идеи религиозно-культурная самоизоляция постепенно превратилась в устойчивую характеристику народной культуры. Представления о европейцах – «латинянах», «кальвинах», – зафиксированные в XVIII – XIX вв., сложились в предшествующие столетия. Замечания иностранных путешественников XVII в. свидетельствуют об остром неприятии и демонизации Запада и наивном убеждении в безусловном превосходстве Москвы и московских порядков, непоколебимой уверенности в святости православия как единственно спасительной веры и пагубности любого «инославия». Если царь, как об этом свидетельствуют иностранцы, мыл руки в специальной ёмкости после приёма послов (этот обычай продержался до середины XVII в.), то русские купцы, торговавшие с иностранными купцами, вплоть до начала XVIII в. шли по завершении сделок в храм и совершали службу «ради очищения от скверны» [17, с. 19 – 20].
Есть все основания считать, что до конца XVII в. отношение к Западу в Московском государстве было единым. С началом петровской модернизации спектр отношений к европейцам стал расширяться: по мере внедрения элементов новых технологий, знаний, образа жизни, бюрократических порядков верхи общества отказываются от былого неприятия Европы; простонародная же ментальность демонизировала разрушительную для неё западноевропейскую культуру и всеми силами старалась самоизолироваться от последней, опять же выражая свое отношение через религиозные взгляды и нормы.
На протяжении имперского периода европейцев в народе чаще всего именовали «немцами»: в эту категории попадали и англичане, и голландцы, и датчане, и шведы и представители других наций к западу от России. Например, в начале XVII в. была напечатана большая картина «Космография». Простые люди могли извлечь из неё сведения о четырёх странах света, землях, государствах и их жителях. Слово «немец» употребляется в подписях для обозначения всех не-русских с запада. Об Америке говорится: «Новая Америка не в давних летах изыскана британских и французских немец с людьми безграмотными и с златою и серебряной рудою и о сих островах те немцы зело обогатились и грады поставили». О «королевстве Агленском» – что там «немцы купеческие и богатые» и т.д. [13, с. 165]. Объяснялось это явление довольно просто: на уровне повседневной жизни ни с одним из западноевропейских народов русские не имели, начиная с ХVIII в., такого тесного cоприкосновения, как с немцами. Последние появились в России в значительном количестве в эпоху царствования Петра I. Затем немецкая диаспора увеличилась за счёт массового переселения немцев в Россию, произошедшего во второй половине XVIII в. по приглашению императрицы Екатерины II. Немецкие крестьяне образовали колонии – главным образом, в южных и западных губерниях России и в Поволжье. Русские крестьяне наблюдали жизнь и хозяйство немецких колонистов. Приходилось встречаться и с немцами – управляющими, которых помещики часто нанимали в свои имения. В городах обывателям приходилось иметь дело с инженерами, докторами, чиновниками, ремесленниками (сапожниками, портными, булочниками, краснодеревщиками, механиками, ювелирами, каретниками и пр.) немецкого происхождения. Как замечает С.В. Оболенская, экономическая деятельность «русских немцев», их участие во всех сферах общественной и государственной жизни, повседневные контакты с ними постоянно ставили вопрос о различиях между немцами и русскими, между «немецкостью» и «русскостью». В отталкивании от «немецкого», в осмыслении «немецкости» обретали своё содержание и оформлялись представления о том, что значит быть русским, и в чем состоит сущность «русскости» [13, с. 166].
Факты говорят о том, что для носителей традиционной религиозной культуры (крестьян, ремесленников, мелких торговцев) «немец» (он же «латинянин», «лютер» или «кальвин» в зависимости от ситуации) обычно был воплощением мирской расчётливости и человеком, далёким от стремления спасать душу. Хорошо известно отношение русских к попыткам Петра I преобразовать традиционный отечественный быт: ходили слухи о том, что «царя немцы подменили», пока тот путешествовал по Европе, а это привело к «богомерзким» нововведениям. Другая народная версия роли «немцев» в истории петровского царствования оказалась связана с предположением, что «немцы» царя не подменили, а «извели». Она отразилась как в фольклоре, так и в лубочной живописи. Так, первым лубочным листом, где упоминаются «немцы», была, по всей вероятности, известная картинка XVIII в. «Мыши кота погребают» - сатирическое, аллегорическое изображение похорон Петра I и в то же время пародия на любимые им шутовские забавы. Сюжет заимствован на Западе из имевшей там хождение картинки, изображавшей похороны охотника зверями и птицами. Но изображение мёртвого кота, мышей и, главное, самобытный текст, повторявшийся во многих вариантах, говорит о народном характере этого лубка, а все реалии свидетельствуют о чисто русском происхождении текста. В некоторых его вариантах значится: «Искусная мышка из Немецкой лавки, взявши свирель в лапки, умильно играет, кота проклинает» [16, с. 396]. Здесь речь идёт, скорее всего, вообще о чужеземцах с запада. Точно так же на картинке, изображающей грешников в аду, написано «немец», но имеется в виду, конечно, западно-европеец вообще [13, с. 167].
Исторические источники свидетельствуют, что неприятие западных веяний, рассматриваемых как греховных, отражалось в разных элементах народной религиозной культуры на протяжении всего рассматриваемого периода. Наиболее ярко оно выражалось у старообрядцев, однако было характерно в большей или меньшей степени для большей части российского общества (исключая, конечно, дворян). «Запад» олицетворял мирское начало, губительное для православных. Именно оттуда исходили как обрядовые, так и бытовые «еретические» новшества, введённые «на Руси» во второй половине XVII – начале XVIII в.:
«Вместо Христова Креста – крыж латинский,
За святые иконы – картины.
За крещение – обливание, вместо ладана – табак мерзкую
В знамение креста двоеперстного,
Щепоть гнусную троеперстную;
За благолепие – брадобритие» − говорится в духовном стихе, записанном И.С. Абрамовым в 1906 г., но сочиненном, судя по всему, гораздо раньше [1, с. 31].
Для истых «ревнителей старины», чтобы отказаться от модного покроя платья, брадобрития, косметики, светской музыки и танцев, достаточно было одного аргумента, предлагаемого написанной в то время «Историей Ветковской Церкви»: «сие есть порождение западного костёла, ересей латинских, лютеранских и кальвинских» [11, с. 94].
Широко распространены были и народные поговорки примерно с таким же смыслом. В Курской губернии часто встречались, например, такие: «Кто фрак кургузый одевает, тот себя в хламиду адскую облачает», «Кто трубку в уста пихает, тот сам себя осуждает» [18, с. 54]. Консервативно настроенные священнослужители, наблюдая за постепенным распространением «немецкого платья», напоминали прихожанам строки из Священного Писания: «Никто же да вводит новых изобретений во одеяния, но да убоится страшного Божия суда». А среди установлений религиозных традиционалистов было и такое: «носящих немецкое платье и прочая нравы поганых внимающих от святыя Церкви и от причащения отлучаю, донежа исправятся» [11, с. 94].
В народной религиозной культуре на протяжении всего рассматриваемого периода осуждалась (опять же как губительное) европейская норма брадобрития. В низших российских сословиях для мужчин обязательным считалось ношение бороды – её бритьё или частая стрижка рассматривалось как противление естеству, данному человеку Богом, а также преклонение перед мирской модой. Часто мнение о брадобритии формулировалось с отсылкой на решения Стоглавого собора: «…не брити брат и усов не постригати; таковыя бо несть православных, но латынская и еретичесая предания…» [5, с. 54 – 55]. В 1901 г. «Собор» старообрядцев-беглопоповцев, проходивший в г. Вольске, также принял особое постановление на этот счёт: «Которые из христиан стригут и бреют брады, то таковых не принимать и не общатися с ними в молитве до тех пор, егда паки обрастут бородами, на основании того, как поступил царь Давид со своими мужами» [3, с. 241]. Церковь не приветствовала ношение гребней в волосах, шляпок, употребление косметики женщинами – все это ассоциировалось с Западом и «латинством» («занеже сия вся от дщерей западного костёла навыкоша») [3, с. 241]. А вот, например, строки из устава Спасской Никольской старообрядческой общины, зарегистрированной в 1908 г.: «Члены общины, которые будут остригать или брить усы и бороды и тем возмущать церковь… таковых увещевать, если не послушают, то таковые должны быть отлучены от общих молитвенных собраний… При Богослужении в молитвенном храме члены общины должны иметь на себе одежду длинную, в немецком платье быть при богослужении запрещается, женщины в шляпках и шапках не должны быть допускаемы в храм» [6, л. 2].
Осуждение «запада» и боязнь впасть «в искушение», приобщаясь к его культурным плодам были заметны и на уровне повседневной бытовой культуры. Например, в курских деревнях во многих семьях и в начале XX в. не использовались вилки: «грех дар Божий (т.е. пищу) колоть». Предосудительным считалось фотографирование. И.С. Абрамов приводит характерную фразу курских крестьян: «Зачем сыматься, – говорили они, – ещё греха на душу хватишь! Раньше етаво ничего не знали и хлеба больше было!» [1, с. 21]. У них (особенно старообрядцев) в начале 1900-х гг. бытовало мнение, что фотосъемка – развлечение для «безбожных немцев»: после неё теряет силу крещение и человека необходимо вновь крестить [2, с. 166].
Русские крестьяне, как правило, признавали учёность «немцев», их способность «до всего дойти своим умом», но совершенно невозможным представлялась им перспектива воспользоваться их опытом, его считали неприменимым для русского человека. И характер отношений, в представлениях русского крестьянина, «немецкий», тоже считался неприемлемым. В этом отношении интересны свидетельства А.Н Энгельгардта, основателя русской агрохимии, прославившегося ещё и в качестве бытописателя русской деревни XIX в. Например, в одном из своих «писем из деревни» Энгельгард приводит следующий сюжет. Однажды на посевы льна напали земляные блохи. Когда он сообщил местному крестьянскому старосте мнение немецких учёных, что всходы надо посыпать золой, тот, отвернувшись в сторону, сначала попытался отвлечь «барина» беседой о том, что другие дела идут превосходно, потом стал намекать, как насылают «порчу» на будущий урожай, затем объявил: «Как прикажете, только по-моему, лучше бы всего за попами спосылать, богомолебствие совершить. Бог не без милости, даст дождика, и все будет хорошо» [19, с. 100].
Присутствие в отечественной религиозной культуре анти-западного комплекса укрепляли и церковные власти. Например, в отчёте обер-прокурора Св. Синода за 1887 г. есть такие строки: «Вековое влияние Запада… проникает во все сословия и вместе с плодами истинно полезных наук распространяет противный вере образ мыслей и равнодушие к её догматам…» [14, с. 28]. Понятно, что выражения типа «противный вере образ мыслей» формировали определённую модель восприятия западных веяний и самих европейцев у священнослужителей, а опосредованно и у прихожан. Листая страницы церковных периодических изданий второй половины XIX – начала XX вв., можно часто встретить такого рода замечания. Они выражались в менее резкой форме (по сравнению с народным фольклором), но настраивали читателя на настороженное отношение к Европе.
Таким образом, скепсис большинства россиян к западным веяниям имеет давние корни, имеющие, в том числе, религиозную основу. Народная религиозная культура сначала формировала, а затем отражала чувство «чуждости» русских по отношению к европейцам. С эпохи средневековья русские привыкли смотреть на последних как на людей, далёких от «правой веры» («латинян», «лютеров», «кальвинов»), а значит, подающих опасный пример. Источники свидетельствуют, что и в период постепенной секуляризации государства и сознания, пришедшийся на XVIII – начало XX в., эти представления оставались укоренены в ментальности населения, находили отражение в проповедях, церковных уставах, пословицах и поговорках, влияли на повседневный быт. Образ европейца («немца») был не слишком привлекателен в глазах православных российских подданных прежде всего в силу религиозно-культурных причин.
Список источников и литературы
1. Абрамов И.С. Старообрядцы на Ветке. СПб., 1907. – 34 с.
2. Апанасенок А.В. Старообрядчество Курского края в XVII – начало XX века. Курск, 2005. – 199 с.
3. Апанасенок А.В. «Старая вера» в Центральном Черноземье: XVII – начало XX века. Курск, 2008. – 304 с.
4. Апанасенок А.В. «Борода – лишняя тягота»: российское провинциальное староверие в условиях становления регулярного государства в первой половине XVIII в. // Известия Курского государственного технического университета. 2010. – №2 (31). – С. 141 – 148.
5. Брадобритие // Старообрядчество. Лица, предметы, события и символы: опыт энциклопедического словаря. – М., 1996. – С. 54 – 55.
6. Государственный архив Тамбовской области. – Ф.2. – Оп. 129. – Д. 34.
7. Гусев А.В. Царь Алексей Михайлович и иностранная культура // Россия и мир глазами друг друга: из истории взаимовоприятия. Вып. 3. – М., 2006. – С. 232 – 249.
8. Демин А. С. Путешествие души по загробному миру (В древнерусской литературе) // Российский литературоведческий журнал. – 1994. – № 5 – 6. – С. 355 – 376.
9. Ерофеев Н.А. Туманный Альбион. Англия и англичане глазами русских. 1825 – 1853. – М., 1982. – 320 с.
10. Игрицкий Ю.И. Россия и Запад: корни стереотипов // Россия и внешний мир; диалог культур. Сборник статей. – М., 1997. – С. 177 – 184.
11. Ксенос. История и обычаи Ветковской церкви // Древлеправославный календарь на 1994 год. – Новозыбков, 1993. – С. 91 – 94.
12. Куприянов А.И. Поляки в представлениях русских (1760 – 1860-е гг.) // Россия и внешний мир; диалог культур. Сборник статей. – М., 1997. – С. 31 – 40.
13. Оболенская С.В. Образ немца в русской народной культуре XVIII – XX вв. // Одиссей. Человек в истории. – М., 1991. – С. 161 – 185.
14. Отчет обер-прокурора Св.Синода за 1887 г. // Миссионерское обозрение. – 1888. – № 6.
15. Памятники литературы Древней Руси: XII век. – М., 1980. – 332 с.
16. Ровинский Д.А. Русские народные картинки. – СПб., 1881. – Кн. 1. – С. 396.
17. Россия и Запад: Формирование внешнеполитических стереотипов в сознании российского общества первой половины XX века / Под ред. А.В. Голубева. – М., 1998. – 335 с.
18. Шилов В. Раскольничьи сказки, легенды и поговорки. – СПб., 1900. – 212 с.
19 Энгельгардт А.Н. Из деревни. 12 писем 1872 – 1887. – М., 1987. – 638 с.
А.В. Апанасенок, д.и.н., проректор по научной работе регионального открытого социального института (г. Курск)